И всё это будто бы у них во имя любви к человечеству: "Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим" -- и вместо закона Свободы и Просвещения несут им закон цепей и порабощения хлебом.
В следующей книге произойдет смерть старца Зосимы и его предсмертные беседы с друзьями. Это не проповедь, а как бы рассказ, повесть о собственной жизни. Если удастся, то сделаю дело хорошее: заставлю сознаться, что чистый, идеальный христианин -- дело не отвлеченное, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее, и что христианство есть единственное убежище русской земли ото всех ее зол. Молю бога, чтоб удалось, вещь будет патетическая, только бы достало вдохновения. А главное, тема такая, которая никому из теперешних писателей и поэтов и в голову не приходит, стало быть, совершенно оригинальная. Для нее пишется и весь роман, но только чтоб удалось, вот что теперь тревожит меня!".
Для верного понимания писем к Любимову и Победоносцеву и отразившихся в них тактических соображений их следует сопоставить со свидетельством В. Ф. Пуцыковича. Последний рассказывает, что Достоевский, встретив его летом 1879 г. в Берлине, на пути в Эмс, сделал ему "некоторые разъяснения", касающиеся поэмы "Великий инквизитор", а затем продиктовал, с просьбой напечатать, следующее: "Федор Михайлович с этою легендою -- о Великом инквизиторе -- достиг кульминационного пункта в своей литературной деятельности...". "На вопрос же мой, -- продолжает Пуцыкович, -- что значит то, что он поместил именно такую религиозную легенду в роман из русской жизни ("Братья Карамазовы)) и почему именно он считает не самый роман, имевший такой успех даже до окончания его, важным, а эту легенду, он объяснил мне вот что. Он тему этой легенды, так сказать, выносил в своей душе почти в течение всей жизни и желал бы именно теперь пустить в ход, так как не знает, удастся ли ему еще что-либо крупное напечатать. Относительно же самого содержания легенды он прямо объяснил, что она -- против католичества и папства, и именно самого ужасного периода католичества, то есть инквизиционного его периода, имевшего столь ужасное действие на христианство и все человечество" (НВр, 1902, 16 января, No 9292). Пуцыкович ни единым словом не упоминает об антисоциалистической направленности поэмы: для него она -- памфлет "против католичества и папства". Отсюда видно, что в письмах к Любимову и Победоносцеву, с одной стороны, и в разговоре с Пуцыковичем -- с другой, Достоевский акцептировал разные стороны своего замысла в соответствии с характером собеседника или корреспондента и той целью, которую он каждый раз преследовал.
Автокомментарием к следующей, шестой книге явилось письмо к Любимову, отправленное вместе с нею (7(19) августа 1879 г.). Теперь автор -- и, видимо, не случайно -- называет ее, а не пятую книгу, "кульминационной точкой романа". Очевидно, это вызвано не только сознанием, что книга удалась, и значением, которое он ей придавал в момент написания письма, но и тем, что пятая книга была уже напечатана и у Достоевского возобновились опасения того, как примет редакция следующую (см. стр. 427--428).
24 августа (6 сентября) Достоевский указывает Победоносцеву, встревоженному "силой и энергией" "атеистических положений" Ивана (на которые "ответу <...> пока не оказалось, а <...> надо"), на шестую книгу романа, разъясняя ее значение почти в тех же словах, что и Любимову, нос рядом дополнительных штрихов: "...ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге "Русский инок", которая появится 31 августа. А потому и трепещу за нее в том смысле: будет ли она достаточным ответом. Тем более что ответ-то ведь не прямой, не на положения, прежде выраженные (в "В<еликом> инквизиторе" и прежде), по пунктам, а лишь косвенный. Тут представляется нечто прямо противоположное выше выраженному мировоззрению, -- но представляется опять-таки не по пунктам, а, так сказать, в художественной картине. Вот это меня и беспокоит, то есть буду ли понятен и достигну ли хоть каплю цели. А тут вдобавок еще обязанности художественности: потребовалось представить фигуру скромную и величественную, между тем жизнь полна комизма и только величественна лишь в внутреннем смысле ее, так что поневоле из-за художественных требований принужден был в биографии моего инока коснуться и самых пошловатых сторон, чтобы не повредить художественному реализму. Затем есть несколько поучений инока, на которые прямо закричат, что они абсурдны, ибо слишком восторженны. Конечно, они абсурдны в обыденном смысле, но в смысле ином, внутреннем, кажется, справедливы. Во всяком случае очень беспокоюсь и очень бы желал Вашего мнения, ибо ценю и уважаю Ваше мнение очень. Писал же с большой любовью".
Характерно, что, высылая в редакцию седьмую книгу романа, Достоевский снова пишет Любимову 16 сентября 1879 г. о последней ее главе "Кана Галилейская", над которой в это время работал, что она "самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе" (см. остальную часть этого письма на стр. 430, 431). В этой оценке (как и в приведенных выше аналогичных) сказалось не только действительно большое значение данной главы по авторскому замыслу и страстное увлечение художника ею в момент работы, но и желание заразить в какой-то мере своим энтузиазмом редакцию, внушив ей сознание исторической ответственности и необходимость бережного отношения к высылаемому тексту и его продолжению.
Развернутым автокомментарием к восьмой книге явилось и следующее письмо к Любимову -- от 16 ноября 1879 г. (см. стр. 432; ср. также авторские разъяснения, касающиеся построения романа, в "Письме к издателю "Русского вестника"" -- стр. 434, в других письмах к Любимову от конца 1879--начала 1880 г. и к читательнице Е. Н. Лебедевой -- стр. 431--432).
30 декабря 1879 г. Достоевский выступает перед более широкой публикой с объяснением смысла главы "Великий инквизитор", предпосылая его своему чтению этой главы на литературном утре в Петербурге (текст этого вступительного слова полностью напечатан на стр. 198). Характерно, что "католическому" мировоззрению Инквизитора писатель противопоставляет во вступительном слове не современное ему, но "древнее апостольское православие". Инквизитор характеризуется как "атеист", стремящийся соединить Христову веру с "целями мира сего". О критике в поэме "социализма" (которая выдвигалась на первое место в письмах к Любимову и Победоносцеву), умалчивается вовсе, как и в сообщении Пуцыковича (см. стр. 482); суть идей Инквизитора характеризуется как "презрение" к человечеству под видом "социальной любви к нему". Сам Иван также назван не "социалистом", а "страдающим неверием атеистом".
В 1880 г. Достоевскому уже не пришлось так часто выступать с комментариями к роману, как в предыдущем. Это объясняется, во-первых, тем, что большая часть его была напечатана и общий замысел прояснился, а во-вторых, тем, что значительная часть года ушла у Достоевского на писание и печатание Пушкинской речи и на подготовку ответа ее оппонентам. Лишь три из писем этого года заслуживают особого рассмотрения в ряду других авторских комментариев к роману. Это, во-первых, цитированное выше письмо к Ю. Ф. Абаза от 15 июня, где в форме советов к своей корреспондентке писатель разъясняет и обосновывает свой творческий метод: особенно важны в этом смысле намерение "сделать из героя кого-нибудь в образе Алексея человека божия или Марии Египетской" (ср. стр. 476), а также указание на видение Германна (из "Пиковой дамы") как на шедевр "искусства фантастического" и художественный прообраз галлюцинаций Ивана (стр. 442).
Второе письмо -- к Н. А. Любимову от 10 августа 1880 г. с уже известными нам развернутыми разъяснениями к главе "Черт. Кошмар Ивана Федоровича" -- см. на стр. 449.