Тон рассказчика достаточно неустойчив, он сознательно стремится войти в сферу жизни героя, заговорить его языком. Недаром в речи рассказчика часто встречаются слова, приводимые в кавычках и взятые из речей персонажей (так, рассказчик вслед за Грушенькой называет пана Врублевского "офицером").
Нередко автор-рассказчик передает слово самим героям. Так, главы "Исповедь горячего сердца" или "Из жития в бозе преставившегося иеросхимоиаха старца Зосимы" почти сплошь написаны от первого лица, причем житие Зосимы с его слов составлено Алексеем Карамазовым; поэма о Великом инквизиторе рассказана Иваном. Речи адвоката Фетюковича и прокурора Ипполита Кирилловича даны с сохранением их интонации и построены по всем правилам ораторского искусства, но при этом они перебиваются голосом рассказчика, то берущим на себя пересказ судебных речей, то комментирующим их. Литературные приемы автора-рассказчика и его стиль играют существенную роль в формировании общего тона повествования и жанровых особенностей романа. {См. специально об образе автора-рассказчика и о манере повествования в "Братьях Карамазовых": Я. О. Зунделович, Романы Достоевского. Изд. "Средняя и высшая школа" Уз. ССР, Ташкент, 1963, стр. 180--242; Д. С. Лихачев. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 2-е. Изд. "Художественная литература", Л., 1971, стр. 347--363; В. Е. Ветловская. Некоторые особенности повествовательной манеры в "Братьях Карамазовых". РЛ, 1967, No 4, стр. 67--78.}
10
12 декабря 1879 г., отсылая в редакцию цитированное письмо к издателю "Русского вестника" (которое появилось в декабрьском номере журнала за 1879 г. вместе с восьмой книгой "Карамазовых"), Достоевский, как уже отмечалось выше, писал Любимову, что к объяснению причин, не позволивших ему окончить романов 1879 г., он "хотел было прибавить <...> некоторые разъяснения идеи романа для косвенного ответа на некоторые критики, не называя никого" "Но, размыслив, -- прибавлял он далее, -- нахожу, что это будет рано, надеясь на то, что по окончании романа Вы уделите мне местечко в "Р<усском> вестнике" для этих разъяснений и ответов, которые, может быть, я и напишу, если к тому времени не раздумаю". {Еще раньше, 8 декабря, до отправления этого письма, Достоевский писал Любимову, что предполагает в нем сказать "несколько слов об идее романа для читателей...".}
Проект выступить по окончании печатания романа с обращенными к читателям разъяснениями и ответом критикам остался неосуществленным (хотя в черновых материалах к "Карамазовым" есть наброски для такого выступления -- см. стр. 434--435). И все же ни одному из своих произведений Достоевский не посвятил столько развернутых автокомментариев, как "Братьям Карамазовым". Уже в период создания романа писателю приходилось не раз в письмах к Н. А. Любимову и другим корреспондентам, защищаясь от ожидаемых им или высказанных ему упреков, замечаний и возражений этих первых читателей еще не завершенных "Карамазовых", давать авторскую оценку написанного, разъяснять свои художественные намерения и цели, намечать свое истолкование отдельных эпизодов, образов и общей идейно-философской проблематики. И позднее, до последних дней жизни, Достоевский постоянно продолжал оглядываться на "Карамазовых" и комментировать их.
Высылая Н. А. Любимову третью книгу "Карамазовых" и обращаясь 30 января 1879 г. к редакции с просьбой не дробить эту книгу, так как это нарушило бы "гармонию и пропорцию художественную", а поместить ее всю в одном (февральском) номере журнала, Достоевский отзывался о ней с похвалой, шутливо заключая: "Вспомните ап<остола> Павла: "Меня не хвалят, так я сам начну хвалиться"".
30 апреля 1879 г., еще не кончив и не отправив в редакцию пятой книги ("Pro и contra"), Достоевский характеризует ее в письме к Любимову как "кульминационную точку романа". Ту же оценку в более развернутом виде он повторил в письме от 10 мая 1879 г. -- важнейшем автокомментарии к ней: "В том <...> тексте, который я теперь выслал, я изображаю лишь характер одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения. Эти убеждения есть именно то, что я признаю синтезом современного русского анархизма. Отрицание ne бога, а смысла его создания. Весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до программы разрушения и анархизма. Основные анархисты были, во многих случаях, люди искренно убежденные. Мой герой берет тему, по-моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей -- и выводит из нее абсурд всей исторической действительности. Не знаю, хорошо ли я выполнил, но знаю, что лицо моего героя в высочайшей степени реальное" (см. также стр. 423--424).
К разъяснению смысла глав "Бунт" и "Великий инквизитор" Достоевский вернулся 19 мая в письме к К. П. Победоносцеву. Здесь он повторил: "...эта книга в романе у меня кульминационная, называется "Pro и contra", a смысл книги: богохульство и опровержение богохульства. Богохульство-то вот это закончено и отослано, а опровержение пошлю лишь на июньскую книгу. Богохульство это взял, как сам чувствовал и понимал, сильней, то есть так именно, как происходит оно у нас теперь в нашей России у всего (почти) верхнего слоя, а преимущественно у молодежи, то есть научное и философское опровержение бытия божия уже заброшено, им не занимаются вовсе теперешние деловые социалисты (как занимались во всё прошлое столетие и в первую половину нынешнего). Зато отрицается изо всех сил создание божие, мир божий и смысл его. Вот в этом только современная цивилизация и находит ахинею. Таким образом льщу себя надеждою, что даже и в такой отвлеченной теме не изменил реализму. Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца. Меня многие критики укоряли, что я вообще в романах моих бору будто бы не те темы, не реальные и проч. Я, напротив, не знаю ничего реальнее именно этих вот тем...".
Оба последние письма -- к Любимову и Победоносцеву, -- по-видимому, имели в виду не только разъяснить замысел Достоевского, но и защитить только что написанную "кульминационную" книгу романа. Автор предвидел возражения и стремился их предупредить. Реакция Победоносцева на книгу "Pro и contra" (см. стр. 482, 491, 492) показала, что тревога Достоевского не была напрасной.
11 июня, после отправки в редакцию окончания главы "Великий инквизитор", писатель охарактеризовал Ивана как "современного отрицателя, из самых ярых" (см. стр. 425). Предвидя сопротивление редакции, он убеждал Любимова, что глава "Великий инквизитор" направлена против народнического социализма и не имеет в виду современные ему русскую церковь и государство: "Нашему русскому, дурацкому (но страшному социализму, потому что в нем молодежь) -- указание и, кажется, энергическое: хлебы. Вавилонская башня (то есть будущее царство социализма) и полное порабощение свободы совести -- вот к чему приходит отчаянный отрицатель и атеист! Разница в том, что наши социалисты (а они не одна только подпольная нигилятина, -- вы знаете это) сознательные пезуиты и лгуны, не признающиеся, что идеал их есть идеал насилия над человеческой совестью и низведения человечества до стадного скота, а мой социалист (Иван Карамазов) человек искренний, который прямо признается, что согласен с взглядом Великого инквизитора на человечество и что Христова вера (будто бы) вознесла человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле. Вопрос ставится у стены: "Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?".