Начало романа. Мечтатель. Два критика. Но я не вправе писать роман: за мной две статьи. Но я не буду писать, о чем обещал. Скажу лишь про русских европейцев левой и правой. О идущих в народ (письмо). {О идущих в народ (письмо), вписано между строк. } И что мы несем народу? Расширение мысли. Православие. Кстати, Тернер. (Самарин. Речь Миллера.) Каульбах и проч. Константинополь и православие. (О шатости же и почему народ выше -- до другого раза.)
Еще о спиритизме.
0 женщинах.
Воспитательный дом. Вознаграждение детей образованием, профессией, правами, поднятием духа (а то их презирают, они стыдятся, оттого дурные). Любовь к отечеству.
Да, но соблазн для законных. Правда, вы законные, из 4-го этажа, ручка из-под самовара. Но возвысить идею и о законных. Государству надо понять, что дети принадлежат не одним отцам. Проповедовать мысль о взаимных тяготах.
Читал письмо о барышне, кончив<шей> самоубийством. Нет высшего сознания жизни, то есть сознания долга и правды, что единственно составляет счастье. И как она устала, о как она устала, какое матерьяльное понимание в счастье, распределение денег. Придут выть. Как противно.
Отучать от науки, от гражданства длинным периодом чинных генералов и запрещенных книг, с умом неприготовленны<м>, без познаний. {Читал письмо ~ без познаний, вписано на полях. } <47>
Войди в дом мой. Всё это прекрасно. Может быть, мечта? Какая же мечта, если наши присяжные не признают преступления.
Но зато Каировы ненавистны.
Утин. Кощунство. Если б он наивно сказал, было бы только невежество и грубое понимание Христа -- и более ничего. Но г-н Утин тут же прибавил: если б не кощунственно. Значит, сам знает, что это не подходит. К чему же сказал? Конечно, захотелось пошутить над своей же клиенткой Каировой, -- плоская шутка, дурного вкуса, но присяжные всё вынесут.