У нас сатира боится дать положительное. Островский хотел было. Гоголь ужасен. Но Грибоедов дал. Весь Чацкий (и уродство комедии) -- затем Алеко. И потом новая сатира, боятся сказать, чего хотят. (Подразумеваемая мерзость "Jour Débats".) Почти правда. Вот эту положительную сторону русской самостоятельности мы и хотели выразить нашим изданием. Приветствовали движение года, примолкнет либерализм, старики.
Самостоятельные начала (войны). Община.
О войне, что сказать Россия должна? { Далее было начато: Реш<ит>} Война решит перемену направления.
Затем о деле молодежи. Замечания на интригу "Моск<овских> ведомостей") { Рядом с текстом: У нас сатира ~ "Моск<овских> вед<омостей>" -- на полях пометы: Здесь. Конспект.} <163> и о настеганных баранах. Но энтузиазм. Вот этому-то энтузиазму и нужен исход.
Корнилова.
И девочка.
Сатира наша, высказавшись положительно, боится потерять свое обаяние, боится, что скажут ей: "А, так вот что у вас в подкладке, немного же".
Гоголь по силе и глубине смеха первый в мире (не исключая Мольера) (непосредственного, безотчетного), и это бы надо нам, русским, заметить.
Это бахвальство Гоголя и выделанное смирение шута.
Аристократа поляка, разделившего на песью кровь и барскую. (Мои догадки, что польский { Было начато: малороссийско-} характер воздействовал на малоросса (опять отчасти) и малороссу эта спесь, этот задор спесивый показался à la longue {в конце концов (франц.). } прекрасным.) { Рядом с текстом: Гоголь по силе ~ прекрасным.) -- на полях пометы: NB. NB. NB.}