О, пожертвуют сначала, впопыхах, как стадо баранов, но единственно, чтоб не отстать от других, то есть из гордости и тщеславия, но мигом опомнятся и разграбят и разгромят друг друга во что хватит силы.
И потому, хотя коммунизм наверно будет и восторжествует, но мигом провалится. Утешения, впрочем, в этом немного.
Для него другое племя надо.
Идеал коммунизма и христианства.
"Овсянников на скамье подсудимых!" В Париже больше бы настучали и поскорее бы забыли. Легкомысленны? Нет. Больше со вкусом. Да и жизнь наша не так скоро разгорается. Народ и мужики массой стали знать и разговаривать об Овсянникове лишь в конце процесса.
Народ -- не все извозчики. А может, и несправедливо? Задумывались из них иные.
Как можно? Присяжные, гласный суд. "Э-эх, -- задумывался он, и { Было: но} уж не хая гласного суда и не сомневаясь, а так об жизни: -- был, дескать, человек, и вот!!" И уж если б нуждался Овсянников в баранках и калачах, то сколько б ему натащили.
Я не смеюсь. Ужасно прощает народ, и не один простой народ. Этого нет нигде. Жан Вальжан, Германия, все свидетельствуют. Один наш народ всё прощает; но и в суд верует. О, пока у разбойника нож в руках, он с ним борется, не прикроет его, выдаст и отыщет, но чуть изобличен -- прощает. Каторга. Отказ от общества, от мира, от свободы. { На полях рядом с текстом: "Овсянников на скамье ~ от свободы. -- фигурная скобка и помета: Потугин.} <65>
Ничему не удивляться есть уже, разумеется, признак глупости, а не ума.
Воспитатели, независимый вид. Я любил бы этот вид собственного достоинства гораздо более, если бы в нем было более простоты... и в самом деле достоинства, а то...