Как кто определил? Да само же сердце отца должно определить. Христос, обнимая детей, определил, как на них надо смотреть. Сами вы, г-н Спасович, должны знать, где предел ударов, если у вас бьется что-нибудь sous la mamelle gauche. {в груди слева (франц.). }
Вам ведь что надо? Вам надо, чтобы присяжные не могли осудить Кронеберга как истязателя и, во-вторых, как отца. { Далее было начато: Ну и} Но он и не мог быть осужден как отец, на власть отца и не нападали, и нельзя нападать. Как истязатель -- дело другое. { Далее было начато: Но тут есть} Вы вот доказали, что он и не истязал, правда, тут есть признание Кронеберга, что он бил строго, с излишком, бил в раздражении. И признанием этим всё сказано. Г-н Кронеберг сам считает это за несчастье. Но и тут Кронеберг, по закону, как вы подвели, не мог быть осужден. Чего же вам больше, г-н Снасович.
Нет, вы лира, и вам надо больше. Вам надо не одно только оправдание подсудимого, но и оправдание поступка внутри человека совестью, вам надо извратить общественную совесть, чтоб блистательнее была победа, а то как<ого> же вам без ней и толку? И потому вы махаете через край, вы стремитесь доказать, что так и надо, образ ребенка, { Вместо: образ ребенка -- было: что ребенок} кричащего: "Папа, папа!",-- вам кажется чуть не смешным. Вы на маленького ребенка публично клеветали, что нельзя не драть, клеветали, -- потому что семи лет нельзя воровать деньги. Сами говорите, что это от причин, от слуг, от Комба, от Женевы, оттого, что отец { Было: Кронеберг} по целым дням не дома, а в то же время утверждаете, что действительно ребенок виновен и Кронеберг прав, воспылав гневом. Вам истязание кажется добрым делом, не было, дескать, ничего. И из чего вы бьетесь, извращая совесть человека? Ведь вы и без того знаете, что клиент ваш безответствен, что, оказывается, истязания (сломанной ноги, что ли) не было, что его не накажут, нет, вам надобно даже и жалость к ребенку искоренить и непосредственное чувство бедной Титовой осмеять, офальшивить? Но ведь это излишне. То-то "лира". <100>
То есть.
Во-первых, вы доказали, что это не истязание, -- это главное, и что нельзя судить отца за превышение власти, -- и довольно с вас. Но вам надо истребить в сердце слушателя { Вместо: в сердце слушателя -- было: перед читателями} самый образ девочки, кричащей "папа, папа". Ничего, дескать, это всё пустяки, так надо. Это-то и есть настоящая гуманность. Нет, вы этого не истребляйте, это называется гуманность, человеколюбие, сердце человеческое, любовь, не посягайте на это из роскоши торжества вашего.
О, вы скажете: я сам говорил, что Кронеберг не педагог, что он плохой отец и разом нельзя требовать и т. д.
Говорили-то вы говорили, но, во-первых, как вы говорили? Сказав, не вывели следствия, утаили его, а следствие прямое, несправедливость власти такого отца и главы <?>, а во-вторых, забыли про то или скрыли то, что, раз сказав, что он не педагог, что девочка была заброшена и что она безответственна, -- тем самым и потому-то и ужасно впечатление, произведенное таким отношением к ребенку, -- именно тем самым, именно потому-то. Тут несправедливость, тут неправда! От кого несправедливость и неправда -- всё равно, пусть даже ни от кого, а судьбой, да так и есть, но ведь жалко, жалко, но вам именно жалость-то и надо искоренить -- для полной победы! Вы говорите: не жалко, взгляните на ее щеки, это-де принесло пользу, -- итак, сечь, даже неумеренно -- нехорошо.
Принадлежит, но не весь.
Но раз вытащили, и что же нам делать.
Святость семьи.