Это кощунство. Семья слишком свята, чтоб взводить на нее клевету. Семья не может держаться жестокостью. Наказывать нельзя (до предела, разум<еется>), ну, до сломания ноги (и Спасович согласится), но жалеть, что семья должна стоять на несправедливости к ребенку (ибо ребенок { В рукописи: ребенка} безответственен и виноваты развратители), и жалеть, что ребенка оскорбили и измучили, должно во всяком случае. А вам самую жалость надо искоренить для полноты торжества. Лира, подлинно вспомнишь Белинского.
Я не могу судить отца, я не могу нападать на Кронеберга, хотя жалеть я вправе; но раз это дело вытащено, -- и я должен судить его. Не касаюсь отца, души его, убеждений, я тут некомпетентен, но факт уже публичен, его уже вытащили, и он стал делом совести, я хочу судить на основании данных, сказанных самим г-ном Спасовичем. <101>
Зачем вы смешиваете вашу задачу: оправдать клиента, который во всяком случае неуязвим на государственном суде (если не сломал ногу), с моим судом, с нашим человеческим, гуманным? Оставьте нам этот суд, не плюйте на человеколюбие, не плюйте на жалость нашу, не смейтесь над нею, не порочьте ребенка в гадком месте речи, когда его выгодно вам опорочить {когда его ~ опорочить вписано. } (а в другом сами признавая, что он безответствен и что не так надо исправлять его). Нам жалко, что вы истязаете ребенка в речи вашей, потому что за него некому заступиться. К чему вам ее щеки? ее здоровье? Нам жалко его, оставьте нам нашу жалость. Ваша задача и без того ведь достигнута, отца невозможно осудить { Вместо: отца невозможно осудить -- было: отец оправдан} юридически -- чего же вам более? Лира!
Я вам скажу: мало того, его не совсем возможно осудить и по суду человеческому: пусть несправедлив его взгляд на воспитание (плохой педагог, как вы говорите), пусть он не исполнил { Было: не вполне исполнит} задачи отца и не понял, что он тогда только имеет власть (в совести своей, разумеется, сам себе судьей), когда исполнил свои обязанности; но я знаю и то, что нельзя судить человека семейного за всякий момент его в жизни, мало ли что бывает в семействе. (Мне говорил человек потрясенный: я люблю моих детей, и дети мои знают и любят меня, но я сам бросился и чуть не убил их раз, такой был момент, если б меня не удержали.) Я понимаю, что семейную жизнь нельзя раскрывать за каждый шаг, не я и раскрыл, не я вытащил всё это на вид. Мало того, Кронеберг признал дочь, хочет сделать ей всё, -- он ошибся, одним словом, я даже в совести моей готов быть осторожным. Но я его оставляю, { Далее было начато: но я} а сужу лишь вас! Не нападайте на основное, не извращайте, не смейтесь над святыней, не говорите парадоксов, б<--->.
Талант.
Я помню Lamartine, выходившего к депутациям, критика <?>, лира.
"C'est lyre". Прием был тот, что он будто бы похвалит, ценя его лирой, а между тем сам знает, что едчайшим образом смеется над ним, потому что ничего нет глупее, как приравнять к лире.
Депутацией.
Тронула лиру и запела.
Но лира хорошо еще, просто глупо, но есть и еще черта, это капитал.