Иначе отнесся к "Дневнику" публицист "Нового времени" (еще до перехода газеты под редакторство А. С. Суворина) И. Ф. Василевский. Правда, в статье "Наброски и недомолвки", подписанной его обычным псевдонимом "Буква", он находил, что Достоевский в первом выпуске "фигурирует в качестве то добродушно, то нервно брюзжащего и всякую околесицу плетущего старика". Но в то же время Василевский, оценивая общую идеологическую позицию Достоевского, писал: "...приятно <...> что в первом выпуске "Дневника писателя" нет никаких скверностей и пошлостей в духе и жанре "Гражданина" и кн. Мещерского ..." (НВр, 1876, 8 февраля, No 37). Ту же мысль сформулировал Г. К. Градовский: "Признаюсь, помня, что под этим же заглавием попадались в "Гражданине" статьи г-на Достоевского во время его редакторства, я не без опасения за его достоинство принялся читать первый нумер "Дневника". Но, по счастию, все опасения быстро рассеялись с третьей же страницы. Г-н Достоевский отряхнул от себя тот мусор грубого ханжества и шарлатанства, ту смесь шитой белыми нитками лести и угодничества с самым отъявленным невежеством и отрицанием несомненных фактов, ту эксплуатацию чужого доверия и погоню за наживой, которые сквозят в самых патетических местах журнала-газеты и которые бросали невыгодную тень на некоторые статьи его прежнего "Дневника". Нынешний "Дневник писателя" читается с удовольствием. Не считая двух-трех страниц, в которых более туманных фраз, нежели мыслей, не касаясь некоторых причудливых и не идущих к делу выходок автора и какой-то эквилибристики фантазии и ума, без цели и значения, всё содержание "Дневника" представляет ряд блестящих, талантливо написанных набросков и мыслей о нашей "злобе дня" <...> "Дневник" г-на Достоевского уже тем полезен, что заставляет думать читателя" (Г, 1876, 8 февраля, No 39).
Скабичевский в отличие от Василевского и Градовского не склонен был противопоставлять прежний "Дневник писателя" 1873 г. новому; напротив, он подчеркивал их родство, объективнее других либеральных публицистов оценивая деятельность Достоевского в "Гражданине". Назвав "Дневник" "животрепещущей новостью", Скабический уточнял: "Но новость ли это, полно? С внешней стороны это, конечно, новость, так как перед нами является чуть ли не первая пNoпытка в России издавать ежемесячную газету, наполняя ее исключительно статьями, принадлежащими самому издателю. Но, с другой стороны, по содержанию, подумайте, какая же это новость? Разве мы не знакомы давно уже были с "Дневником писателя" на страницах "Гражданина" и чем же настоящий "Дневник писателя" отличается от него? Решительно ничем. Перед нами тот же г-н Достоевский, рассуждающий подчас довольно сбивчиво обо всем, что попадется ему на глаза, но зато подчас высказывающий оригинальные, глубокие и светлые мысли или же неожиданно огранивающий какой-нибудь поэтический образ первой величины" (БВ, 1876, 6 февраля, No 36).
Скабичевский противоречиво оценил содержание первого номера "Дневника", похвалы сопроводил многими оговорками: "Первый выпуск "Дневника писателя", надо сказать по правде, не представляется особенно удачным. От того ли произошло это, что г-н Достоевский не разговорился еще, или предметы, о которых он судит, взяты не вполне удачно, -- но "Дневник" оставляет в вас какое-то неполное впечатление, и все вам кажется, что чего-то в нем недостает <...> в некоторых местах, хотя бы, например, в главе о спиритизме, вы не разберете, кто такой перед вами -- мистик ли, прикидывающийся скептиком, или скептик -- мистиком". {Неудовлетворенность январской книжкой "Дневника", в частности главой о спиритизме, выражали и отдельные читатели. "Сейчас просмотрела No 1 "Дневника писателя" Достоевского, -- занесла 10 февраля 1876 г. в записную книжку писательница и общественный деятель Е. С. Некрасова. -- Видно, что автор -- очень больной человек: он останавливается только на болезненных явлениях. Несмотря на все его желание быть комичным в некоторых местах и посмешить публику -- ему это вовсе не удается. Те прыжки, которые делает автор от одной мысли к другой, вполне изобличают в нем психически больного человека; эти скачки не все преднамерены автором. Рассказ его о Христовой елке хорош по мысли, его проникающей, выполнен же он плохо, как бы новичком в деле писательства. Заметка о спиритизме выдает, что автор уже порядкам устарел: он хочет донести читателю и убедить, что он не вериг в чертей?!!!" (ЛН, т. 86; стр. 444).}
Это не помешало, однако, Скабичевскому выразить свое сочувствие центральным идеям январского номера "Дневника" и особенно мыслям Достоевского о современном народе: "Мне кажется даже, что, несмотря на некоторую странность в ходе и изложении мыслей г-на Достоевского <...> мы с тобою, читатель, далеко не так расходимся с г-ном Достоевским, как это может показаться с первого взгляда. Мы расходимся в таких пустяках, которые <...> не стоят выеденного яйца, зато сходимся в таких вещах, которые должны быть дороже для нас самой жизни, если только у нас есть с тобою какие-нибудь честные и глубоко внедренные убеждения, а не одно поверхностное усвоение каких бы то ни было прекрасных теорий <...> мы живем с ним одною верою в такие вещи, которые <...> должны составлять сущность нашего существования". И далее Скабичевский привел большую цитату из "Дневника" о трагическом современном положении народа, обращая внимание читателя на эту симпатичную ему в идейном отношении сторону нового публицистического издания: "Откиньте некоторые частности <...> возьмите сущность этого замечательного места из "Дневника", -- и что вам останется, как не протянуть руку г-ну Достоевскому, как вашему единомышленнику, как человеку одной с вами веры. И заметьте, что "Дневник" весь пропитан этими прекрасными идеями: каждая строка дышит в нем такою высокою гуманностью, такою горячею верою в необъятную мощь народа, таким искренним и неподдельным сочувствием к его страданиям". Завершил свой разбор первой книжки "Дневника писателя" Скабичевский в доброжелательном духе: "...судя по первому выпуску, "Дневник" г-на Достоевского обещает быть весьма почтенным, полезным и замечательным изданием" (там же). {Достоевский не прошел мимо того факта, что Скабичевский "протянул ему руку". В следующем номере "Дневника" (главка "О любви к народу. Необходимый контракт с народом"), разъясняя свою позицию в вопросе о народе, он прямо обратился к нему и другим критикам либерально-народнического направления: "...я не потаю моих убеждений, именно чтобы определить яснее дальнейшее направление, в котором пойдет мой "Дневник", во избежание недоумений, так что всякий уже будет знать заранее: стоит ли мне протягивать литературную руку или нет?" (стр. 44).}
Сдержаннее, чем Градовский и Скабичевский, откликнулся на "Дневник писателя" обозреватель "Санкт-Петербургских ведомостей" В. В. Марков, с удовлетворением, правда, отметивший, что "в "Дневнике" господствует вообще очень мирное настроение, и размышления автора о разных предметах отличаются большим добродушием <...> "Дневцптс" имеет интерес, и можно пожелать ему непрерывающегося успеха". Марков сочувственно выделил воспоминания и рассказ "Мальчик у Христа на елке", но пренебрежительно отозвался о Достоевском-публицисте и некоторых, по его мнению, "странностях" вроде статьи-фантазии "Золотой век в кармане": "Гораздо слабее те части, где автор выступает в качестве публициста, так как суждения его о разных текущих вопросах, вероятно, из желания быть беспристрастным, страдают чрезмерною многосторонностью и расплываются в нечто неопределенное, смутное" (СПбВед, 1876, 7 февраля, No 38).
Из журналов на первый выпуск "Дневника" откликнулись, как уже отмечалось выше, только "Отечественные записки". Г. З. Елисеев, касаясь во "Внутреннем обозрении" февральской книжки журнала участившихся железнодорожных катастроф, которые, по его словам, "свидетельствуют перед целой Россией о полной безнаказанности у нас каждого золотого мешка", сочувственно цитирует "Дневник". "Г-н Достоевский в своем "Дневнике", если не ошибаемся, -- продолжает Елисеев, -- в первый раз осветил с этой стороны влияние нашей железнодорожной анархии, совершающейся на глазах всех и совершенно безнаказанно, на народ, и замечаний его нельзя не признать глубоко верными" (ОЗ, 1876, No 2, отд. II, стр. 298--299). Правда, в той же книжке журнала благожелательный отзыв Г. 3. Елисеева соседствовал с иронической репликой Н. К. Михайловского ("Вперемежку"). Михайловский подробно остановился на одном "глубоко трагическом эпизоде" поэмы Некрасова "Современники" (смерть сына Зацепы). При этом, полемизируя и со Скабичевским, и с Достоевским -- автором "Подростка" и "Дневника писателя", критик писал: "По крайней мере согласитесь, что не с веселою же торопливостью оторвался юноша от жизни и что он умер не от "свинства", в чем г-н Достоевский уличает всех наших самоубийц... ("Дневник писателя", No 1) <...> Не говорите, что образ юноши Зацепы принадлежит еще доброму старому времени, когда, дескать, семейные узы еще не поколебались под тлетворным дыханием и проч. <...> Юноша Зацепа не отрицал, что его отец -- вор, не прятал этого факта ни от себя, ни от других и все-таки вызвал на дуэль человека, заявившего этот факт. Он взял на себя грех отца и изнемог под его тяжестью: покаялся, но за покаянием следует причащение, и измученный юноша не нашел ничего лучшего, как причаститься смерти" (там же, стр. 317).
В дальнейшем, на всем протяжении 187ö--1877 гг., "Отечественные записки" не выступали с развернутой критикой "Дневника писателя". Они не полемизировали, в частности, и с идеями Достоевского-публициста по Восточному вопросу. Это объясняется тем, что некоторые демократические произведения Достоевского были в той или иной мере близки редакции журнала. К тому же редакция не теряла надежды получить от писателя новое художественное произведение. Не прекращались в эти годы и личные, дружеские отношения Достоевского с Некрасовым, Салтыковым-Щедриным, Плещеевым, видимо сдерживавшими полемический пыл Михайловского. {В 1877 г. Михайловский мимоходом вновь задел Достоевского в "Письмах о правде и неправде" (ОЗ, 1877, No 12), указав на противоречивость мировоззрения издателя "Дневника писателя".} Развернутую оценку публицистической деятельности Достоевского не только 1880-х, но и 1870-х гг. журнал дал позднее (см. об этом комментарий к "Дневникам писателя" за 1880 и 1881 гг.). Другой радикально-демократический журнал "Дело" также долгое время не определял своего отношения к "Дневнику писателя". Лишь в середине 1877 г. П. Н. Ткачев выразил двойственное (и очень характерное как для многих либеральных, так и для народническо-демократических кругов) отношение к "Дневнику писателя": "Г-н Достоевский вовсе не подозревает, что в его мечтаниях решительно нет никакого фактического содержания, и мыслит он не реально, а бог знает как -- хоть святых вон выноси. В то же время сколько искренности, сколько любви и фанатизма в его привязанности к народу, к России" (П. Н. Ткачев. Современное обозрение. -- Д, 1877, No 6, стр. 63).
Среди консервативных органов неизменно благожелательно и сочувственно относились к "Дневнику писателя" "Русский мир" и "Гражданин". В статье Вс. Соловьева о первом номере "Дневника" содержался подробнейший пересказ его содержания. Критик был об этом номере самого высокого мнения: "Содержание его чрезвычайно разнообразно -- это живой разговор человека, переходящий с предмета на предмет, разговор своеобразный и увлекательный, где иногда, под формою шутки, сквозят серьезные мысли. Немало остроумных и тонких замечаний -- и все это просто и искренно, на всем лежит печать ума и таланта, чуждых всякой тенденцпозности и обязательной окраски. Право, после всех наших журнальных выкрикиваний, после всяких натянутых, насильно вымученных и утомительно-скучных фельетонных causeries, такой "новый" фельетон" представляется самой отрадной неожиданностью. <...> Покидая первый выпуск "Дневника писателя", мы ждем очень многого от такого начала и желаем этому замечательному изданию долгую и беспрепятственную будущность. В успехе же его, даже при странности вкусов некоторой части общества, невозможно сомневаться" (РМ, 1876, 8 февраля No 38). В "Гражданине" подробной критики на первый выпуск не появилось, но еженедельник с удовольствием цитировал "Дневник", {Публицист еженедельника сопроводил выписки лирическим признанием: "Когда я жду нового произведения г-на Достоевского <...> я <...> наперед знаю, что найду в нем и выпишу из пего какую-нибудь, а может быть и не одну -- живую, светлую, как звездочка, сияющую мысль. Г-н Достоевский обладает особенным искусством опускаться в глубину житейского моря и доставать со дна его эти жемчужинки-мысли" (Гр, 1870, 8 февраля, No 6: "Две концепции (заметки из текущей жизни)").} полемизируя с суждением Скабичевского (Гр, 1876, 22 февраля, No 8) "Шутят или вправду? (Заметки из текущей жизни)". Журнал "Русский вестник" и "Московские ведомости" M. H. Каткова с оценками не спешили, что, как выяснилось в дальнейшем, не было странностью: указанные наиболее влиятельные консервативные органы были явно недовольны демократическими тенденциями "Дневника писателя".
Последующие (февральский, мартовский) выпуски "Дневника" способствовали упрочению репутации издания. Вплоть до появления апрельского выпуска в прессе почти не было новых враждебных Достоевскому откликов. Правда, "Петербургская газета" реагировала на февральский выпуск по-прежнему отрицательно. Причем особенное раздражение у ее рецензента вызвала необычность самой формы "Дневника": соединение в нем общего с сугубо личным и повседневным: "Недостает только, чтобы по поводу кроненберговского дела Достоевский рассказал, -- писал возмущенный рецензент, -- как, возвращаясь поздно из типографии, он не мог найти извозчика и поэтому промочил ноги, переходя через улицу, отчего опасается получить насморк и проч." ( ПГ, 1876, 2 марта, No 42). {О содержании февральского выпуска в целом автор статьи "Первое слово г-на Суворина и второе слово г-на Достоевского" отзывался крайне пренебрежительно и с раздражением: "При всем желании у г-на Достоевского на сей раз мы не нашли никакой сущности. Весь "Дневник" наполнен неудобоваримою философиею по поводу кроненберговского дела, весь переполнен тоски и бессодержательности. Даже художественностью не блеснул на этот раз автор "Дневника", хотя и рассказал с художественными претензиями анекдотец о чадолюбивом мужичке Марее, связанный неизвестно для чего с острожными воспоминаниями автора "Мертвого дома" (ПГ, 1876, 2 марта, No 42).} Но газета постепенно прекратила свои нападки на "Дневник". Перепечатав в разделе "Фельетон" рассказ "Столетняя", она сопроводила его публикацию шутливыми, но доброжелательными словами: "Ба! вот разносчики кричат на улицах: ""Дневник" Достоевского, третий нумер "Дневника" Достоевского!" Нет ли там чего? Очень лакомые вещи попадаются у этой старой журнальной пчелы! Жадно врываюсь я в соты "Дневника писателя" и тотчас вижу, что тут есть достаточно поживы. Притащу к себе в улей из этого "Дневника" целиком главу вторую" ( ПГ, 1876, 2 апреля, No 65).
Литературный обозреватель "Санкт-Петербургских ведомостей" В. В. Марков коротко остановился на составе февральского выпуска и выразил неудовольствие однообразием сюжетов, видимо, слишком прямолинейно восприняв слова Достоевского, писавшего, что он "испортил <...> февральский "Дневник", неумеренно распространившись в нем на грустную тему ..." (стр. 73). "Размышления г-на Достоевского, -- писал критик, -- читаются без усилий, но можно пожелать, чтоб впредь он держался большего разнообразия в программе своих ежемесячных бесед с публикою" (СПбВед, 1876, 13 марта, No 72). Другого публициста газеты (подпись "Р") привлекли в мартовском выпуске "Дневника" страницы, посвященные "разным европейским злобам дня". Критик пришел к заключению, что, хотя от суждений Достоевского о Европе и "несет как бы подогретой личиной о "гнилом западе"" и "все это ужасно похоже на несколько приправленные славянофильские консервы", эти суждения во многом справедливы, соответствуют истинному положению дел во Франции и Германии: "Везде самодовольная борьба из-за временных выгод, сытая гордость из-за грошовых успехов, освящение всяких средств и узкого кругозора". Сочувственно отнесся хроникер газеты и к вере Достоевского в великое обновление России, одним из залогов которого в будущем, по его мнению, является всеобщее недовольство и брожение в настоящем: "Как хотите, а у нас все-таки не так. Мы в настоящую минуту не при идеалах -- и как мы тревожимся, мечемся, ищем. Нашим силам не найдено нового, широкого применения, но никто не узаконивает их размельчения. Мы их скорее не расходуем, но и не заявляем, что в раздроблении их -- спасение. В нас живет сдержанное стремление, и оно беспокойно изыскивает для себя истинный, достойный путь. Мы ревниво сберегаем наши добытые успехи, но без буржуазного самодовольства; мы изучаем явления нашей жизни без самомнения, но со скальпелем доступной критики и сатиры, мы жалуемся, плачемся на отсутствие жизненных идеалов, и здесь именно кроется источник новой жизни, чувство здорового роста и совершенствования" (СПбВед, 1876, 7 апреля, No 95, "Заграничная хроника").