Скабичевскому февральский выпуск "Дневника" понравился значительно больше первого ("вышел и дельнее, и цельнее первого..."). Критик выделил мысли писателя "об отношении интеллигенции к народу" и сблизил воззрения Достоевского и Н. К. Михайловского на этот центральный и злободневный вопрос: "Замечательно, что в этих profession de foi он в одном месте поразительно сходится с г-ном Профаном (псевдоним Михайловского, -- ред.) "Отечественных записок". Подобно тому, как последний, говоря о статье г-на П. И. "О безжизненности современной литературы", приходит к тому мнению, что "у мужика есть чему научиться, но и есть и нам что ему передать", почти то же самое высказывает г-н Достоевский, только другими словами" (БВ, 1876, 12 марта, No 70). {С. А. Венгеров в обзоре "Очерки текущей литературы" (подписанной его псевдонимом "Фауст Щигровского уезда") высказывался о народничестве" Достоевского почти в том же духе (см.: НВр, 1876, 18 марта, No 19).} Высоко оценил Скабичевский "Мужика Марея": "...прелестный рассказ <...> дышащий теплотою, крайнею простотою и глубокою правдою". О разборе Достоевским речи Спасовича критик отозвался особенно восторженно, назвав его "поистине прекрасным гражданским подвигом". "Я не читал ничего глубже и патетичнее этого разбора из всего, что писано по делу Кроненберга, -- восклицал Скабичевский. -- К тому же вся наша фельетонная болтовня, конечно, завтра же будет забыта, а то, что написал г-н Достоевский о речи г-на Спасовича, это не забудется, это увековечится в назидание нашему потомству о нашей дрянности, беспринципности и бездушии" (там же). {Ср. со свидетельством Алчевской в письме к Достоевскому от 19 апреля 1876 г.: "Я знаю людей, которые <...> говорят: "Пройдет несколько лет, забудется дело Кроненберга, забудется все, что писалось и говорилось по этому делу, все фразистые фельетоны, все слащаво гуманные речи, одна только эта статья никогда не утратит своего значения и будет служить Живым укором и обществу, и адвокатуре, и всем нам"" (Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 286).}
Народнической критике вообще (а не одному только Скабичевскому) оказались близки многие рассуждения Достоевского. С. А. Венгеров, обозревая в июне 1876 г. пять выпусков, вышедших к этому времени, так обобщил свои выводы о "Дневнике" 1876 г. и его художественно-идеологических тенденциях: "Многим был памятен, -- вспоминал он начало "Дневника" и отклики на его первую книжку, -- отдел, веденный тем же г-ном Достоевским под тем же названием в "Гражданине", и нельзя сказать, чтобы эти воспоминания умаляли сомневающееся настроение. Но уже с первого выпуска "Дневника" всякие сомнения рассеялись и успех его все более и более упрочился <...> Содержание "Дневника" публицистическое. Но как далеко оно от того, что у нас называется публицистикою! <...> Г-н Достоевский говорит обществу резкое, суровое слово, но это слово искренне, и поэтому к нему все невольно прислушиваются <...> важное приобретение г-на Достоевского с тех пор, как он издает "Дневник", -- он совершенно порвал сношения с московскими спасителями отечества и начал высказывать такие мысли, за которые "Русский вестник" его не похвалит". {Еще раньше Венгерова на противоположность направления "Дневника писателя" консервативному курсу "Русского вестника" Каткова указал Г. К. Градовский. Критик "Голоса", обратив внимание читателя на слова Достоевского о том, что "народ является носителем наших лучших идеалов, даже до того, что все, что есть в литературе прекрасного, "истинно прекрасного", как говорит г-н Достоевский, "то все взято из народа"", предвосхитил своей репликой полемику между Достоевским и В. Г. Авсеенко: "Не похвалит же г-на Достоевского за это кощунственное воззрение присяжный критик "Русского вестника". полагающий, как известно, что наша литература стала падать именно о того момента, когда стала черпать свои типы и идеалы из народа!" ( Г, 1870, 7 марта, No 67).} И Венгеров приходил к заключению, что в "Дневнике писателя" "русская журналистика приобрела орган, заслуживающий всякого уважения", он желал Достоевскому "продолжать свое издание в том же духе и направлении" (Литературные очерки. Искренняя откровенность. Подпись -- "Фауст Щигровского уезда". НВр. 1876, 17 нюня, No 107).
Выделил С. А. Венгеров, как и некоторые другие либеральные публицисты, и взгляд Достоевского (в майском выпуске "Дневника") на проблему эмансипации женщины: "...г-н Достоевский становится в ряды защитников женщины, становится не заурядно, шаблонно, рутинно, а во всей мере этого вопроса, со всей силою первоклассного, почти гениального дарования" (там же). {По поводу выступлений Достоевского по женскому вопросу "Церковно-общественный вестник" опубликовал письмо Л. X. Симоновой-Хохряковой, благодарившей в восторженных выражениях Достоевского за нечто совсем новое, особенно смелое и навсегда слово в слово залегающее в сердце" высказывание о современной русской женщине. ""Дневник писателя", -- заключала Хохрякова, -- должен быть настольною книгою русской женщины, он перейдет из рук в руки от современников к потомству, а стало быть, поклон русской женщины примет автор "Дневника писателя" не только в настоящем и в подрастающем поколении; то же выразится и в отдаленном потомстве" ("Церковно-общественный вестник", 1876, 2 июля, No 72). Хохрякова была не одинока в своих симпатиях к "Дневнику писателя", ее чувства разделяли и другие читательницы журнала, как об этом свидетельствуют их письма к издателю.}
Консервативная пресса неоднозначно восприняла "profession de foi" Достоевского в февральском и мартовском выпусках. Вс. С. Соловьев в литературном обзоре подробно изложил воззрения Достоевского на проблему народа и интеллигенции.
Точка зрения автора "Дневника" критику симпатична, но, судя по неуверенному и грустному тону статьи, он плохо верил в рецепты "спасения" "посредством народа". "Мы, -- писал Соловьев, -- больные, замученные, мечущиеся в тоске и бессилии, должны собрать все, что у нас осталось лучшего, и, забыв свои страдания, постараться спасти народ для того, чтобы, в свою очередь, от него, уже спасенного, получить и наше спасение. Возможна ли эта задача -- на вопрос этот ответит только время. <...> Нам хотелось бы верить, что Ф. М. Достоевский не увлекается в своем воззрении на народ, нам хотелось бы разделять его надежды" ( РМ, 1876, 7 марта, No 65, Вс. С-в. Современная литература). В. Г. Авсеенко, постоянный и ведущий критик "Русского вестника", занял противоположную позицию, осудив в статье "Опять о народности и о культурных типах" (PB, 1876, No 3, стр. 362--387; подпись "А") "народничество" Достоевского. Автор "Дневника", по замечанию Авсеенко, "много говорит о народе и о предстоящей нам необходимости погрузить в него свои пустые сосуды" (там же, стр. 365). Консерватор Авсеенко, напротив, стремился в противовес народу, у которого он готов был признать всего лишь "стихийные идеалы", возвысить "европейски образованное меньшинство", "культурный слой", т. е. дворянство.
В мартовском выпуске Достоевский корректно разъяснил Г. К. Градовскому, что тот произвольно истолковал его суждения о народе и, в сущности, сочинил "противоречия", приписав их автору "Дневника". {Возражал Г. К. Градовскому на его статью ( Г, 1876, 7 марта, No 67) и публицист "Гражданина", высмеявший рассуждения фельетониста "Голоса" ("один мудрец, строчащий фельетоны") и самый тон его критики ( Гр, 1876, 14 марта, No 11).} Статья Авсеенко потребовала более серьезного и подробного ответа: Достоевский посвятил полемике со взглядами Авсеенко почти половину апрельского выпуска "Дневника", вскрыв подноготную его творчества не только как критика, но и как великосветского романиста. Памфлет против Авсеенко явился продолжением прервавшейся в 1863 г., с закрытием журнала "Время", полемики Достоевского с "Русским вестником" Каткова.
Ответ Достоевского критику "Русского вестника" был благожелательно встречен не только либеральной критикой, но и "Гражданином". {"Ф. М. Достоевский рассердился до некоторой раздражительности, -- писал публицист еженедельника, -- но зато как хорошо, как язвительно-хорошо вышло это "молитвенное, коленопреклоненное" отношение г-на Авсеенки <...> к высшему свету, это благоговение пред каретой с фонарями, это умиление пред "теплым, веселым буржуазным жанром, который, порою, так пленителен на французской сцене". Читая эти гневные строки, я отмечал каждую капельку желчи и невольно (грешный человек!) желал еще побольше остроты и горечи..." ( Гр, 1876, 23 мая, No 17).} П. Д. Боборыкин в статье "Новые птицы -- новые песни" оценил полемическую отповедь Достоевского как "блистательный протест <...> горячее, свободное и смелое слово за тот же самый народ, которого западники вроде г-на Авсеенко, прельщенные всего мишурою, фальшью, дрянностью барского культурного мира не могут ни понимать, ни изучать". Боборыкин, почти всецело становясь на точку зрения Достоевского и относя его взгляды к тому "новому направлению русской публицистики", симптомы которого проявились в "Отечественных записках", "Неделе", "Молве", "Дневнике писателя", констатировал: "Г-н Достоевский идет в самую глубь вопроса, как он теперь поставлен..." (СПбВед, 1876, 18 мая, No 136). По мнению критика "Одесского вестника" А. И. Кирпичникова (подписывавшего свои "Литературные очерки" псевдонимом "С. С."), Достоевский "превосходно охарактеризовал" самую сущность мировоззрения Авсеенко (ОВ, 1876, 29 мая, No 116). "Новое время" Суворина в разделе "Среди газет и журналов" поместило большую цитату из апрельского выпуска "Дневника", назвав характеристику Авсеенко "прекрасной" (НВр, 1876, 8 мая, No 68). {Газета неоднократно выражала симпатии к "Дневнику писателя" и его автору, публикуя выписки из журнала в указанном разделе (НВр, 1876, 9 мая, No 69; 2 июня, No 92; 7 сентября, No 189; 2 октября, No 214).} "Русский вестник" и "Московские ведомости" {Лишь один раз "Московские ведомости" процитировали, тенденциозно выбрав, "антилиберальные" места из мартовского выпуска "Дневника писателя" (МВед, 1876, 28 апреля, No 104).} по понятным причинам промолчали.
Сочувствие демократическим элементам взглядов Достоевского, проявившимся, в частности, в его полемике с Авсеенко, не помешало, однако, публицистам как либерального, так и народнического направления вступить в ожесточенный спор с высказываниями Достоевского в том же апрельском выпуске о войне и мире (глава вторая, § 2 "Парадоксалист"), Наиболее серьезные возражения против рассуждений Парадоксалиста высказал публицист газеты "Голос", музыкальный критик Г. А. Ларош (подпись "L"). Статья Достоевского побудила его преодолеть "боязнь" и "трусость" и заговорить о "Дневнике писателя". "Да, я боялся г-на Достоевского, -- признавался Ларош, -- как темы уж очень сложной и тонкой. Я не встречал более трудного объекта для литературной критики; в этом писателе соединяется решительно всё, что может озадачить и запугать читателя не только поверхностного, но даже очень и очень внимательного" ( Г, 1876, 19 мая, No 138). Большую часть статьи Лароша занимает пересказ главки "Парадоксалист" с полемическими комментариями. "Давно мы <...> не слыхали такого откровенного слова. Это будет даже почище г-на Фадеева с его проектом контрреформ...", -- иронизировал Ларош. Отметив, что "автор возражает мнимому противнику (Парадоксалисту, -- ред.) с мягкостью, даже преувеличенною", критик заключал: ""Парадоксалист" -- не более как новый псевдоним для г-на Достоевского. Нужно быть очень мало знакомым с его произведениями последних лет, чтоб сомневаться, на чьей стороне симпатии автора". Ларош сравнил Достоевского с одним из идеологов Реставрации Жозефом де Местром: "Как видите, у нас, русских, есть свой граф Жозеф де Местр. Стыдиться нам его нечего: по силе таланта он не только не уступает французскому, но и далеко превосходит его" (там же).
Другому критику "Голоса", Г. К. Градовскому, тезисы Парадоксалиста не без основания напомнили идеи представителя другого направления -- те парадоксы, которые за несколько лет до того излагал в книге "Война и мир" Гегельянец-анархист Прудон ( Г, 1876, 23 мая, No 142). Недоумение вызвала глава "Парадоксалист" у публициста "Одесского вестника", С. И. Сычевского (1835--1890), который вел в газете постоянную рубрику "Смех и горе" (подпись "Z"): "Парадоксалист г-на Достоевского так мастерски защищает свои парадоксы, что не только сам автор "Дневника писателя" остается в решительном недоумении, но и я, человек посторонний, был немного сбит с толку" (ОВ, 1876, 23 мая, No 112). С. И. Сычевский противопоставил тезисы Парадоксалиста пацифистским мотивам публицистики В. Гюго, утверждая, что "автор "Дневника писателя", будучи отличным романистом-художником", совершенно несостоятелен как мыслитель: "У него, собственно говоря, есть все материалы для этого, за исключением одного -- математической Дисциплины мысли, если можно так выразиться. Все формы доказательств являются у него по первому востребованию, как бы в калейдоскопе, но ни одна из них не играет серьезной роли... Да что стесняться? Скажу прямо: мне кажется, что у г-на Достоевского нет серьезного убеждения, а есть нервные прихоти" (там же, 29 мая, No 116). {Противоположную позицию занял "Гражданин". Фон Шмерц в статье "Из Москвы" писал: "Правду, видно, сказал Ф. М. Достоевский в "Дневнике писателя", что война сближает, сплачивает разъединившиеся слишком взгляды, стремления и проч., вырабатывающиеся обыкновенно в течение долгого мира. Воина еще не с нами -- собратьями нашими только, а и то уже пошло вдоль и поперек матушки России дружное, братское стремление помогать общими силами" ( Гр, 1876, 1 августа, No 27).}
Майский выпуск вызвал раздраженную реакцию А. М. Скабичевского, круто переменившего свое отношение к "Дневнику писателя" (характерен и подзаголовок статьи: "Майский выпуск "Дневника писателя", в котором г-н Достоевский, находя, что суд не совершил всего что следовало над г-жою Каировою, довершает дело суда тем, что закидывает грязью несчастную женщину"). Особенно возмутила Скабичевского памфлетная "форма", в которую Достоевский облек разбор речи защитника Каировой Утина: "...впредь я не иначе как с отвращением буду читать все разглагольствования г-на Достоевского о евангельской чистоте и незыблемости народных основ, о смиренномудрии, гуманности, незлобии и т. п., о чем любит он размазывать с четками в руках и сердобольными вздохами. Мне так и будет постоянно мерещиться из-под маски смиренномудрого лицемерия скрежет зубов изувера, готового с площадною бранью наброситься на первую женщину, имевшую несчастье очутиться на скамье подсудимых" (БВ, 11 июня, No 159). С. А. Венгеров не согласился с этими выводами Скабичевского, вступив с ними в прямую полемику: "Усвоение Достоевским евангельских истин, -- писал Венгеров, -- усвоение такое, что едва ли в этом отношении кто-нибудь из интеллигенции может помериться с ним, не мешает ему, однако, всегда требовать полной справедливости в судебных приговорах и не увлекаться ложною сентиментальностью. Многие обвиняют его за упреки присяжным в излишней строгости и ставят его за это на одну доску с московской кликой и другими врагами нового суда. Но по-моему тут следует видеть еще одно доказательство прямоты и чувства справедливости г-на Достоевского" (НВр, 1876, 17 июня, No 107). {"Гражданин" свое сочувствие язвительному разбору в "Дневнике" речи Утина подчеркнул пространными выписками наиболее резких мест из него ( Гр, 1876, 6 июня, No 19). К оценке "Гражданина" присоединился К. П. Победоносцев; он писал (3 июня 1876 г.) Достоевскому: "Последний ваш номер очень удовлетворил меня. Не смущайтесь, если вас ругать станут. Надо не кланяться идолам, а повергать их во прах" (Л II, т. 15, стр. 131). Большое впечатление произвел, однако, майский помер "Дневника" и на людей совсем другого образа мыслей, например Алчевскую, но привлек он ее внимание не выпадами против либерализма, как Победоносцева и редакцию "Гражданина", а гуманистическими идеями, эмоциональной напряженностью, глубокой искренностью. Алчевская писала А. Г. Достоевской 1 июня 1876 г.: "Прочла. Плакала над Каировой, плакала над Писаревой, плакала над воспитательным домом -- удивительно, как может один человек вмещать в себе столько теплоты и чувства, что стало бы, кажется, на тысячу" (ЛН, т. 86, стр. 447).}