Отзыв Венгерова был последней в 1876 г. благоприятной оценкой "Дневника писателя" на страницах либеральной и народнической прессы. Уже упомянутый майский выпуск "Дневника" послужил поводом для Г. А. Лароша более четко определить свое отношение и к Достоевскому, и к его оригинальному изданию. Открыт свою статью Ларош комплиментами: "Этот майский выпуск, но литературному достоинству, едва ли не выше четырех предыдущих. Вообще г-н Достоевский начал свой журнал необыкновенно счастливо: в каждом нумере было хоть что-нибудь оригинальное, умное и интересное, а нередко мелькали и настоящие художественные странички. Энергия и живучесть автора <...> уже сами по себе приятно изумляют..." ( Г, 1876, 3 июня, No 152). Страницы, посвященные Каировскому делу, Ларош назвал безукоризненными, талантливыми; критик, однако, восхищался лишь "чистой формой", а не содержанием. Отдал должное Ларош и "уму" Достоевского: "...сильный, самобытный, чрезвычайно блестящий, но ум софиста, который раз в жизни обманул себя и теперь, что ни творит, все творит под воздействием этого обмана". Высказав эту весьма сомнительную похвалу "уму" Достоевского, Ларош далее отлучил Достоевского от демократического лагеря и даже вообще от гуманистического направления: "...сочувствие г-на Достоевского, -- писал Ларош, предвосхищая во многом последующие сходные суждения Михайловского, -- давно уже покинуло наковальню и перешло на сторону молота <...> консерватор, давно сидевший на дне знаменитого писателя, до того разросся и раскинул свои загребистые ветви, что сбил в уголок, прижал и почти задушил филантропа". Выводы, к которым пришел Ларош, резко контрастируют со спокойно-комплиментарным началом статьи. Заканчивая ее, критик "Голоса" обратился к Достоевскому со словами, в которых сквозило плохо сдерживаемое раздражение: "Главное: не стесняйтесь и не конфузьтесь. Говорите прямо, что у вас на Душе. Пишите оды милитаризму, требуйте увеличения постоянных армий и возвышения налогов <...> требуйте усиления прокурорских строгостей, кассации оправдательных приговоров, а буде и это не поможет -- уничтожения гласного суда; но не забудьте, что новое слово налагает на вас и новые обязанности. Проповедуя его, вы уже не можете, между прочим, облекать свои члены в тот покойный, мягкий и теплый халат сердобольного человеколюбия, который украшал вас до сих пор, но который у ваших новых товарищей считается распущенностью и даже легким признаком неблагонамеренности..." (там же). Сравнивая смех Достоевского со смехом Мольера, Свифта и Гоголя, рецензент "Голоса" приходил к выводу, что "такой веселости у автора "Мертвого дома" нет, но злого сарказма много" (там же). "Исключительность, -- заявлял он же несколько раньше, -- нисколько не мешает г-ну Достоевскому быть превосходным фельетонистом" (там же, 19 мая, No 138). Тезис Лароша поддержал С. И. Сычевский, рецензент "Одесского вестника": "Вообще говоря, его не любили, -- замечает он о Достоевском. -- Но с того времени, как он стал ежемесячно издавать "Дневник писателя", симпатии публпки были ему завоеваны" (ОВ, 1876, 15 июля, No 155). "Там, где французский фельетонист рассказывает и отчасти балагурит, русский рассуждает, возбуждает и разрешает довольно серьезные вопросы, -- хотя по временам тоже балагурит" (там же, 23 сентября, No 208).
Но и Сычевский, подобно Ларошу, признавая литературно-художественные достоинства "Дневника писателя", акцентировал свое неприятие общественно-политической позиции Достоевского: "В своем "Дневнике" он является обыкновенным, -- но очень умным, -- фельетонистом славянофильского пошиба. Признаюсь откровенно, -- этот тип мне несимпатичен, как несимпатична мне вообще манера Достоевского ставить вопросы и решать их <...> он очень умен; но в его уме недостает одной черты, которую я считаю весьма существенною: точности. Правда, взамен этого у него есть наблюдательность, яркое и весьма часто очень меткое слово, искренность, чувство... Да, чувство. Достоевский особенно силен так называемой логикой чувства. Она часто подкупает до такой степени, что не замечаешь ни логических скачков, ни парадоксов, ни противоречии..." (там же, 29 мая, No 116). Направление "Дневника" в том виде, в каком оно прояснилось к середине 1876 г., Сычевский отвергал в столь же резкой форме, как Скабичевский и Ларош: "Та же затхлая хомяковщина и аксаковщина, под тем же кислым соусом! <...> у г-на Достоевского совсем нет никаких убеждений относительно "национальных" вопросов" (там же).
Высказывания Достоевского по Восточному вопросу были вполне сочувственно приняты лишь консервативной и умеренно-либеральной печатью. "Санкт-Петербургские ведомости" передовую статью от 9 июля 1876 г. открыли цитатой из июльского выпуска "Дневника": "И не для захвата, не для насилия это единение, не для уничтожения славянских личностей перед русским колоссом, а для того, чтоб их воссоздать и поставить в надлежащее отношение к Европе и к человечеству, дать им, наконец, возможность успокоиться и отдохнуть после их бесчисленных вековых страданий; собраться с духом и, ощутив новую силу, принести и свою лепту в сокровищницу духа человеческого, сказать и свое слово в цивилизации". Редакция газеты целиком соглашается с такой позицией Достоевского: "Такими словами "Дневник писателя" очерчивает наше отношение к так называемому восточному вопросу и к вопросу единения славян. Сколько правды лежит в этих словах! Сколько человеколюбия, сколько любви высказано в этих прямых, но ясных словах писателя!" (СПбВед, 1876, 10 июля, No 188). {Аналогичной была и реакция Вс. С. Соловьева: "В другое время, при других обстоятельствах, пожалуй, нашлись бы люди-охотники, чтоб посмеяться над его горячим и вдохновенным слоном, над его мечтами. Но теперь из русских вряд ли найдутся такие люди. Наш проницательный писатель откровенно сказал то, что у каждого из нас в мыслях и в сердце. Все мы гак мечтали, все мы желаем верить в его утопию" (РМ, 1876, 18 июля, No 196).} Критик "Одесского вестника" писал об "искренности и задушевности, согревающих все те места, где говорится о геройской борьбе славян на Балканском полуострове". Но он же решительно осудил полемику Достоевского с "Вестником Европы", как и его мечты о будущей роли Константинополя как символа объединения славянства под эгидой царя, придя к заключению, что писатель "немного злоупотребляет восточным вопросом" (ОВ, 1876, 10 октября, No 222).
Критические возражения либеральных публицистов были вызваны парадоксальными суждениями, прекраснодушными апелляциями Достоевского к самодержавию и его реакционными проектами. Сменивший Г. К. Градовского в "Голосе" фельетонист (подписывавшийся "Мыслете") остро иронизировал над содержанием статьи "Халаты и мыло" (§ 4 первой главы сентябрьского выпуска), равно как и над приемами полемики Достоевского с "Вестником Европы" и с лордом Дизраэли ( Г, 1876, 3 октября, No 273). Ему возражал "Гражданин", утверждавший, что Мыслете "изуродовал смысл главы "Халаты и мыло"" ( Гр, 1876, 11 октября, No 30--31). Консервативная пресса -- что весьма характерно -- с понятным пристрастием зачастую цитировала сочувственно самые уязвимые и парадоксальные высказывания Достоевского. {См. например: Гр, 1876, 4 октября, No 28--29; 8 ноября, No 38--10.} Сторонник сословного строя и сильной власти К. Н. Леонтьев, противопоставив "больного" художника Достоевского "здоровому" политику, так рассказывал позднее о своем восприятии статей "Дневника писателя" по Восточному вопросу: "Я помню то наслаждение, которое я испытывал, читая в 70-х годах его "Дневник писателя", особенно во время борьбы христиан против Турции и во время нашей с ней воины. Его патриотизм, столь искренний и умный, его монархическое чувство <...> этот местами столь милый юмор (например: "За границей уверяют, что наши офицеры, которые сражаются в Сербии, под начальством Черняева, -- социалисты. Что за вздор,-- говорит Достоевский, -- выпить лишнее -- это правда, русский человек слаб; ну, а социализм -- это неправда")" (К. Леонтьев. Собрание сочинений, т. VII. СПб., 1913, стр. 444).
Последний абзац статьи "Piccola bestia" (сентябрьский выпуск; см. наст. изд., т. XXIII) -- возражение Достоевского на речь Дизраэли -- понравился не одному Леонтьеву: с удовольствием он был перепечатан "Гражданином" (1876, 4 октября, No 28--29) и "Русским миром" (1876, 17 октября, No 254. Вс. С<оловье>в. Литературные и общественные заметки). Такое совпадение в оценках сентябрьского выпуска консервативными публицистами различных оттенков ярко свидетельствует об идейных заблуждениях и срывах автора "Дневника".
В дальнейшем неизменно положительно и сочувственно относились к изданию Достоевского, пожалуй, только "Русский мир" в лице Вс. С. Соловьева, "Гражданин" Мещерского и "Новое время" Суворина. Другие же консервативные органы печати -- и притом наиболее влиятельные: газета "Московские ведомости" и журнал "Русский вестник" M. H. Каткова -- продолжали настороженно относиться к "Дневнику". Закономерно, что, как мы видели выше, именно в "Русском вестнике" появилась враждебная статья
B. Г. Авсеенко с нападками на "народнические" идеи "Дневника". Либеральные публицисты "Голоса", "Биржевых ведомостей", "Санкт-Петербургских ведомостей", "Нового времени", напротив, недвусмысленно высказали свои симпатии именно "народническим" идеалам Достоевского, особенно ярко выраженным в четырех первых выпусках "Дневника", и приветствовали его "разрыв" с московскими консерваторами. В этой связи любопытно суждение
C. А. Венгерова, который, обращаясь к московским "спасителям отечества" (т. е. Каткову) и призывая их "прикусить язычок", иронически писал: "Вот и Достоевский ушел от вас. Да и как ушел! Даже не признал противников воюющей стороной <...> И это высказал автор "Бесов". Как хотите, но тут следует видеть сильное знамение времени..." (НВр, 1876, 17 июня, No 107).
Оценки "Дневника писателя" либеральной прессой колебались в зависимости от содержания очередного выпуска журнала Достоевского. Противоречивость и сложность идеологической позиции автора "Дневника" сбпвала с толку журналистов различных направлений, то и дело менявших свое отношение к изданию. Оппоненты Достоевского оказались бессильными разобраться в противоречиях идеологической позиции "Дневника писателя". Особенно примечательна замысловатая кривая отзывов о "Дневнике" Скабичевского, чаще всех, кстати, писавшего об издании. Начал Скабичевский со сдержанных комплиментов, перешедших вскоре почти в восторженное славословие, которое вдруг и резко сменила самая неумеренная, эмоциональная критика майского номера издания. Следующий выпуск "Дневника" вызвал новый поворот, другое отношение критика: Скабичевский сочувственно цитировал статью-некролог Достоевского о Жорж Санд, противопоставляя его взгляд мнению Э. Золя, которое произвело на критика "неприятное впечатление" {Аналогично Скабичевскому решал этот вопрос, сопоставляя суждения о французской писательнице, и Вс. Соловьев ( РМ, 1876, 11 июля, No 189; см. также письмо его к Достоевскому от 3 июля 1876 г. -- ВЛ, 1971, No 9, стр. 182). С. И. Сычевский отмечал, что Достоевский "прекрасно охарактеризовал влияние Жорж Санд в России между тридцатыми и сороковыми годами" (ОВ, 1876, 15 июли, No 155).} (БВ, 1876, 9 июля, No 187). Удивившись, наконец, противоречивости собственных оценок о противоречивом авторе "Дневника", Скабичевский, для того чтобы объяснить колебания в своих литературных фельетонах, прибегнул к концепции о присутствии в Достоевском двух двойников как спасительному последнему доводу: "Мне скажут, что я сам себе противоречу, -- объяснял Скабичевский себе и читателям. -- Что не сам ли я в начале нынешнего года превозносил г-на Достоевского, говоря о первых выпусках его "Дневника", причем заявлял, что при всех кажущихся разногласиях мы сходимся в некоторых основных взглядах и можем протянуть руку г-ну Достоевскому, как союзнику в наших заветных стремлениях. Да, я говорил это и не отрекаюсь от своих слов. <...> я не раз уже высказывал в своих фельетонах, что в г-не Достоевском сидят два двойника совершенно противоречивых свойств. И чем же виноват я, что светлого двойника хватило не более как на два, на три выпуска "Дневника", да и то с грехом пополам, а в дальнейших выпусках его заменил мрачный двойник и с каждым новым нумером все более и более воцаряется в рассуждениях г-на Достоевского" (БВ, 1876, 5 ноября, No 306). Очередной "новый нумер" с повестью "Кроткая" заставил Скабичевского прибегнуть к другой, уже ставшей традиционной критической схеме -- лобовому противопоставлению художника и публициста: "Если бы г-н Достоевский <...> не поместил бы в своем "Дневнике" ни одного из своих прямо-криво-косо-линейных рассуждений, читатель остался бы вдвойне доволен: к концу года вместо тома плохого мыслителя у него образовался бы том талантливого художника, и читатель был бы таким образом в полном барыше" (БВ, 1876, 10 декабря, No 346). {Следует отметить, что Достоевского молчание о "Дневнике" задевало не меньше нападок. Он с обидой писал (16 июля 1876 г.) В. С. Соловьеву о реакции печати на июньский выпуск: "Даже дружественные мне газеты и издания сейчас же закричали, что у меня парадокс на парадоксе, а прочие журналы даже и внимания не обратили, тогда как, мне кажется, я затронул самый важнейший вопрос".}
Регулярность выхода номеров издания создавала особенно благоприятную возможность для Достоевского реагировать на критические отзывы быстро и своевременно. Достоевский блестяще использовал эту возможность, о чем убедительно свидетельствуют его ответы не только В. Г. Авсеенко, но и критику Энпе из "Развлечения" (см. наст. изд., т. XXIV). Достоевский внимательнейшим образом прочитывал буквально все критические мнения о "Дневнике писателя", регистрировал выписки и цитаты из него в газетах, ревниво фиксируя случаи, позволявшие заподозрить возможность плагиата. {Например, он отмечал в записной тетради 1876--1877 гг.: ""Современные известия" воруют у меня, только пишут глупо"; ""Новое время". Четверг, 10 июня, No 100. Приведена в политическом обозрении моя фраза о "налоге в шкатулке у кн<язя> Бисмарка", но так, как будто это сказал не я, а кто-то другой. Иметь в виду" (см. наст. изд., т. XXIV).} Критические суждения были жизненно необходимы автору "Дневника писателя": они являлись неоспоримым свидетельством интереса к журналу общественности. Постоянная полемика с критическими откликами и суждениями рецензентов -- враждебными и дружескими -- помогала Достоевскому иначе определить свою идеологическую позицию, способствуя постепенной выработке направления "Дневника". {Об отношении русской периодической печати к "Дневнику писателя" см. также статью: И. Л. Волгин. Достоевский и русское общество. 1. О направлении "Дневника писателя". "Дневник" и русская пресса. -- РЛ, 1976, No 3, стр. 123-132.}