Взойдет ли наконец прекрасная Заря?
Ср. подготовительные материалы (стр. 143).
Выражение "помещик Пушкин" представляет реминисценцию заметки, перепечатанной в "Гражданине" (1873, 17 сентября, No 38, стр. 1035) из земской либеральной газеты "Еженедельник" (1873, 9 сентября, No 36, стр. 78). Псковский корреспондент "Еженедельника" рассказывал о том, как послушник Святогорского монастыря в ответ на просьбу провести "на могилу поэта А. С. Пушкина" "наотрез отказал <...> в этом, так как он не знает могилы какого-то поэта Пушкина. "У нас, правда, есть могила Пушкина, -- прибавил он, -- но не поэта, а какого-то помещика. Если хотите, так я сведу"". "Этот грустный рассказ" о "могиле помещика Пушкина" упоминается в обозрении "Привычки" (Гр, 1873, 24 сентября, No 39, стр. 1042), которое В. В. Виноградов приписал Достоевскому. См.: В. В. Виноградов. Из анонимного фельетонного наследия Достоевского. -- В кн.: Исследования по поэтике о стилистике. Л., 1972, стр. 192--194.
Фраза "проклявший <...> свое европейское воспитание" имеет в виду следующие слова из письма к Л. С. Пушкину (Михайловское, первая половина ноября 1824 г.): "Знаешь ли <мои> занятия? до обеда пишу записки, обедаю поздно; gос<ле> об<еда> езжу верьхом, вечером слушаю сказки -- и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания" (Пушкин, т. XIII, стр. 121).
Об обращении Пушкина к "народным началам" ср. выше, стр. 343.
Стр. 119. Утверждать, например, как г-н Авсеенко ~ вовсе не знать народа. (Ср. ниже: Если же я и сказал, что "народ загадка"...). -- В февральском выпуске "Дневника писателя" Достоевский писал: "...народ для нас всех -- все еще теория и продолжает стоять загадкой" (стр. 44). Авсеенко по-своему истолковал эти слова. Он считал, что с отменою крепостного права закончился период в истории народа, характеризовавшийся "стоячими, стихийными идеалами", "пассивным бытовым существованием", и начался новый, который будет отличаться приобщением народа к просвещению и активной общественной деятельности. Далее в статье говорилось: "Вот ввиду этой-то неизбежности подъема с места и вступления в новый фазис существования народ наш и представляется не чем иным, как загадкой. Что станется с ним? как пойдет он? что сохранит он из своей прежней стихийной природы и что приобретет нового ввиду новых условий существования? в каком, одним словом, виде явится он нашим глазам, пройдя через самоуправление и школу? Все это вопросы, на которые в настоящее время никто не может дать положительного ответа. И вдруг нам говорят, что мы должны идти за этим странником, который сам еще не выбрал дороги, что мы должны ждать мысли и образа от этой загадки, от этого сфинкса, не нашедшего еще для себя самого ни мысли, ни образа! Разве это не ирония?" (PB, 1876, т. 122, No 3, стр. 371).
Стр. 120. "Что, будет война или нет?" ~ брякнул о бессилии России вздор. -- С конца марта оценки международного положения становятся в русской прессе все более мрачными. "Если не в политическом мире, то в европейской печати господствует ныне величайшая тревога и ожесточение", -- констатировал "Голос" (1876, 10 апреля, No 99), отмечая, что начинаются разговоры о расколе союза России, Австрии и Германии. В газетах появилось сообщение о том, что Г. Родич (см. стр. 358), уговаривая вождей герцеговинского восстания сложить оружие, будто бы заявил 6 апреля (25 марта), что Россия слишком слаба и не может оказать им помощи, à потому им следует полагаться лишь на Австрию. Это заявление, опровергнутое полуофициально газетой "Journal de St.-Pétersbourg" (1876, No 87, avril 1) и отсутствующее в напечатанном позднее тексте его речи и стенографической записи беседы, вызвало в газетах бурю возмущения (см., например: НВр, 1876, 27 марта, No 28; 28 марта, No 29; 29 марта, No 30; 30 марта, No 31; 1 апреля, No 33; 2 апреля, No 34; 3 апреля, No 35; 6 апреля, No 36; 8 апреля, No 38, и др.). В газетах появилось большое число статей о бескорыстии России в Восточном вопросе и коварной политике Австрии, играющей на руку Турции. Предводители восстания согласились сложить оружие при условии, если им будут даны гарантии осуществления реформ, сформулированные ими в нескольких пунктах; но Турция эти условия отвергла. Русская пресса писала о бессилии дипломатии решить Восточный вопрос, о неспособности Турции провести обещанные реформы и обуздать мусульманский фанатизм.
Газеты внимательно следили за волнениями в Боснии и особенно за приготовлениями Сербии к войне. В начале апреля распространился слух о том, что Турция готовится занять Черногорию; тревожные настроения достигли такого накала, что правительство опубликовало официальное заявление о том, что "соглашение великих держав поддерживается твердо в видах умиротворения Востока" ("Правительственный вестник", 1876, 13 апреля, No 80). После нескольких дней относительного спокойствия стали говорить о намерении Австрии занять Боснию и Герцеговину; продолжали поступать известия о военных приготовлениях Сербии, куда, получив обманным путем заграничный паспорт, прибыл в двадцатых числах апреля с согласия сербского правительства русский генерал-лейтенант в отставке, участник завоевательных походов в Средней Азии, редактор-издатель консервативной газеты "Русский мир" Михаил Григорьевич Черняев (1828--1898), принявший впоследствии командование одной из сербских армий. Приходят сообщения о восстании в Болгарии, об убийстве в Салониках 6 мая (24 апреля) фанатичной толпой мусульман французского и германского консулов.
Дипломатический мир в это время готовится к "совещанию трех канцлеров" -- А. М. Горчакова, Андраши и Бисмарка, которое планируется провести в Берлине во время остановки там Александра II на пути в Эмс. Печать оживленно обсуждает возможные итоги совещания, выражая надежду, что оно приведет к успокоению положения. Совещание состоялось 29 апреля -- 1 мая (11--13 мая).
В записной тетради 1875--1876 гг. Достоевский в конце марта отметил: "Читал (кратко). <...> Война" (наст. изд., т. XXIV). В тетради 1876--1877 гг. он сделал несколько черновых заметок в связи с речью Г. Родича, которые развил в настоящей главе "Дневника писателя". Других выписок о политических событиях в апреле нет; это, очевидно, может служить подтверждением слов писателя о том, что он "даже и вопроса не ставил" о неизбежности войны.