26 После: кошмар -- Конечно, не [для] у промышленников. Ужасно много людей, несомненно, выиграют в мутной воде [от], в общем кошмаре и недоумении, и даже теперь уже выиграли. [Им] Этим хорошо спится. Но в европейском человечестве не все ведь промышленники,

26 Слов: все видят дурные сны -- нет.

28-27 Слов: или что же такое -- нет.

28-29 производит ~ безумие / вешает спать спокойно -- это трудно решить, но укушение маленького чудовища [ужасно] производит немедленно самые чрезвычайные последствия. Все как будто в бреду. Далее было:[и знаете ли -- никто-то этого не знает] [вот что мне кажется], хотя об Восточном вопросе, конечно, напечатаны [сотни] десятки тысяч листов.

Стр. 107--108.

29-39 Всякий представляет ее себе ~ запугать ее. / а.[Уж на всякого) [И я не знаю] [Как вам сказать] Тут что-то есть [какое-то зло, какое-то скрытое], чудовище -- [что же] человек это? Нация? Не думаю. Какой же человек: виконт Биконсфильд, произведенный из жидишек в виконты? Не думаю, много чести ему, хотя он и похож на piccola bestia. [Вся] [Англия, Турция, Австрия? -- конечно, нет.] Что же это, аллегория какая-то, какое-нибудь зло, не знаю, но верно то, что это нечто первоначальное, странное, стихийное, росшее давно уже вместе с Европой, чудовище, откормленное на ее груди и готовое теперь, когда выросло [и созрело], укусить ее. Конечно, его надобно казнить и раздавить, но кого раздавить? Может быть, для Европы мы, Россия, -- тарантул, чудовище, мешающее ей жить спокойно. А что же, очень может быть, что она так полагает. С Восточным вопросом она [согла<силась?>] раздробилась на все свои личные эгоизмы, точь-в-точь как в минуту опасности кораблекрушения почти каждый заботится только о себе. Одна Россия лишь заботится не о себе самой. Тут полный, бескорыстнейший энтузиазм к человеколюбивому прекрасному делу -- минута, дорогая в жизни наций, воспитывающая их, поднимающая их душу и ум, их веру в себя и в будущее. В энтузиазме принужден был [согла<ситься>] сознаться даже и "Вестник Европы", хотя с большой оговоркой и даже как бы с некоторым сожалением. И уж если тут согласились, то, значит, я прав был, утверждая в прошлом "Дневнике" моем, что многое нам, русским, взаимно объяснилось и на многие недоумения дан ответ. Это согласие (хотя бы и с сожалением) "Вестника Европы" есть [страшный шаг западничества] страшная уступка западников со времен Грановского. Ведь не мог же даже и "Вестник Европы" сказать, что настоящее, сердечное, человеколюбивое и высокое движение народное есть чувство пошленькое и вовсе не воспитывающее. Но если объяснилось многое нам в России, то еще пуще затемнило взгляд на нас европейцев. Теперь уж они нам нисколько не поверят. Ну можно ли верить такому бескорыстию для одного человечества? б.[Разумеется] Но однако всем ясно, что в этом неизвестном, в этом-то неизвестном иксе [и] заключается какое-то зло, сидит какое-то тайное чудовище. Кто оно -- уже конечно не я разрешу. [Есть даже такие, которые наклонны принять предло<жение?>] Человек это? Нация ли? Не думаю. Пожалуй, укажу, что на этот раз, то есть в настоящий фазис, Восточный/ вопрос -- это piccola bestia -- виконт Биконсфильд, произведенный из жидишек в виконты? Но это уж слишком много чести ему, хотя он и ужасно похож на piccola bestia. Да уж тут аллегория какая-то, какое-нибудь зло, не знаю, но верно то, что это нечто первоначальное, странное, стихийное, росшее давно уже вместе с Европой, чудовище, откормленное на ее груди еще с детства и готовое теперь, когда выросло, укусить ее. { Над словами: когда выросло, укусить ее -- вписано: (но которое скрывается и потом вдруг вбежит в комнаты)} Конечно, его надобно казнить и раздавить. Но кого раздавить? Тут главное, в этом вопросе, есть какая-то для всех неизвестность, даже таинственная, которая не дает возможность определить и осмыслить его ясно никому. Вот эта-то неизвестность и есть эта piccola bestia, по крайней мере в этой неизвестности она и спрятана. Смею уверить, что нет piccola, а лишь аллегория. Так что никто почти не понимает друг друга, я именно утверждаю это. Мало того, может быть, никто и про себя-то не знает, чего хочет, то есть видите ли, он и назовет, пожалуй, в крайнем случае, что он хочет, но сам первый не доверяет тому. { Рядом с текстом: Мало того ~ тому.-- вписано: перестает понимать, чего хочет. Все что-то укуше<ны?>} Может быть, для Европы мы, Россия, -- тарантул, чудовище, мешающее ей жить спокойно. А что же, очень может быть, что она так полагает. Во всяком случае укушенне этого чудовища производит то, что все народы начинают сейчас же не понимать друг друга, { К тексту: производит ~ друг друга -- на полях вариант: производит немедленно самыя чрезвычайные последствия. Все как будто в бреду} как при Вавилонской башне, но разойтиться не хотят и непременно хотят разрешить вопрос, но каждый по-своему, а как дойдет до дела, то и сам не зная, как. Я говорю про Европу. С Восточным вопросом она раздробилась на все свои личные эгоизмы. Что в Европе считают Россию -- это чудовище, то, уж конечно, в этом нет сомнения. А между тем одна Россия лишь заботится не о себе самой, потому что одна знает вполне, чего хочет, потому заботится не о себе самой. Взгляните на народный энтузиазм. Тут полный, бескорыстнейший энтузиазм к человеколюбивому прекрасному делу -- минута, дорогая в жизни наций, воспитывающая их, поднимающая их душу и ум, их веру в себя и в будущее. В энтузиазме народном и в искренности его принуждены были сознаться даже и враги движения [(верх русск<ого> благоразумия)]: и что ж: видели ли вы хоть какой-нибудь порыв к захвату в народе нашем? Повторяю сказанное в прошлый "Дневник". Но если объяснилось многое нам в России, то еще пуще затемнился взгляд на нас европейцев. Теперь уж они нам нисколько не поверят. Ну, можно ли верить такому бескорыстию для одного человечества?

Стр. 108.

40 Слов: урожденный ~ d'Israeli) -- нет.

41 вдруг открывает / открывает

42 одну чрезвычайную тайну / тайну