Стр. 66. На вечере, помню, был Иван Сергеевич Тургенев ~ очень куда-то спешил. -- См. ниже примеч. к словам: "Очень помню, что похвалил...". Стр. 66. ... понравились Белинскому чрезвычайно ~ Но Белинский не знал конца повести... -- Четвертая глава "Двойника", на которой, по-видимому, остановилось чтение повести у Белинского, кончается посрамлением героя, завершающим идейно-тематическую линию первых глав. Д. В. Григорович (1822--1899), присутствовавший на этом чтении, рассказывает: "Белинский сидел против автора, жадно ловил каждое его слово и местами не мог скрыть своего восхищения, повторяя, что один только Достоевский мог доискаться до таких изумительных психологических тонкостей" (Григорович, стр. 91). Следующая, пятая глава "Двойника" -- новый этап сюжета. Именно в ней появляется двойник героя, позволивший автору ввести в повествование фаитастические элементы и усложнить психологическую разработку характера главного персонажа, что и вызвало в дальнейшем менее восторженную, чем первоначально, реакцию Белинского (см. об этом: наст. изд., т. I, стр. 489--490, 492). П. В. Анненков (1812--1887), касаясь тех же фактов, что и Григорович, пишет: "В доме же Белинского прочитан был <... > и второй его (Достоевского,-- Ред.) рассказ "Двойник" <...> Белинскому нравился и этот рассказ (как и "Бедные люди",-- Ред.) по силе и полноте разработки оригинально странной темы, но мне, присутствовавшему тоже на этом чтении, показалось, что критик имеет еще заднюю мысль, которую не считает нужным высказать тотчас же. Он беспрестанно обращал внимание Достоевского на необходимость набить руку <...> приобрести способность легкой передачи своих мыслей <...> Белинский, видимо, не мог освоиться с тогдашней, еще расплывчатой, манерой рассказчика, возвращавшегося поминутно на старые свои фразы, повторявшего и изменявшего их до бесконечности, и относил эту манеру к неопытности молодого писателя, еще не успевшего одолеть препятствий со стороны языка и формы. Но Белинский ошибся: он встретил не новичка, а совсем уже сформировавшегося автора..." (Анненков, стр. 283).
Стр. 66. ... и находился под обаянием "Бедных людей". -- О восторженной оценке Белинским "Бедных людей", как и о первом знакомстве с критиком, Достоевский писал в "Дневнике писателя" за 1873 г. (см. наст. изд., т. XXI, стр. 8--12), затем в "Дневнике писателя" за 1877 г. (см. наст. изд., т. XXV, стр. 29--31). Об этом вспоминает Григорович, отмечая успех "Бедных людей" и "неумеренно-восторженные похвалы Белинского", который "преклонился" перед начинающим автором, "громко провозглашая, что появилось новое светило в русской литературе" (Григорович, стр. 90--91). См. также: Анненков, стр. 282--283; Панаев, стр. 308--309: ""Бедные люди",-- писал Панаев,-- конечно, замечательное произведение и заслуживало вполне того успеха, которым оно пользовалось, но все-таки увлечение Белинского относительно его доходило до крайности".
Стр. 66. Очень помню, что потвалил и Иван Сергеевич Тургенев (он, верно, теперь позабыл). -- Если самому Достоевскому память здесь не изменяет и он действительно прочел у Белинского четыре главы, то Тургенев не мог прослушать лишь половину прочитанного и уйти (см. выше, стр. 66). так как слово "стушеваться" появляется именно в заключении четвертой главы "Двойника" (см. выше примеч. к словам: "Появилось это слово в печати...").
Стр. 66. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога... -- Осужденный по делу М. В. Буташевича-Петрашевского (см. наст. изд., т. XVIII, стр. 117--195, а также стр. 306--365), Достоевский четыре года провел на каторге в Омском остроге, а по окончании срока каторжных работ (начало 1854 г.) был зачислен рядовым в Сибирский 7-й линейный батальон. Военная служба в Семипалатинске сначала рядовым, затем офицером продолжалась до весны 1859 г.
Стр. 66. ... я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу... -- Достоевский писал Майкову 18 января 1856 г. из Семипалатинска: "В каторге я читал очень мало, решительно не было книг. Иногда попадались. Выйдя сюда, в Семипалатинск, я стал читать больше. Но все-таки нет книг и даже нужных книг, а время уходит". Многие письма Достоевского тех лет содержат настойчивую просьбу о присылке книг. См., например, письма от 22 февраля и 27 марта 1854 г., 15 апреля и 23 августа 1855 г. и др.
Стр. 66. ... ("Записки охотника", едва при мне начавшиеся, и первые повести Тургенева я прочел тогда разом, залпом, и вынес упоительное впечатление. Правда, тогда надо мной сияло степное солнце, начиналась весна... -- В письме А. Н. Майкову из Семипалатинска от 18 января 1856 г. Достоевский, хотя и с оговоркой, но без всякой скидки на "весну", с большим одобрением говорил о прочитанных им произведениях Тургенева, выделяя их из остальной массы литературы, вышедшей за годы его пребывания на каторге и первое время после нее: "Скажу вам и свои наблюдения: Тургенев мне нравится наиболее -- жаль только, что при огромном таланте в нем много невыдержанности". "Записки охотника", в 1852 г. появившиеся отдельным изданием (состав цикла позднее пополнялся), рассказ за рассказом печатались в журнале "Современник" на рубеже 1840--1850-х годов (первый рассказ из этого цикла, "Хорь и Калиныч", появился в No 1 "Современника" за 1847 г.; остальные, кроме "Двух помещиков", увидели свет в том же журнале в 1847--1851 гг.). См. об этом: Тургенев, Сочинения, т. IV, стр. 496--509. Первые повести Тургенева, не вошедшие в состав "Записок охотника", печатались с 1844 г. ("Андрей Колосов") в "Отечественных записках", "Петербургском сборнике" (1846), газете "Московский вестник" и том же "Современнике" (см. там же, тт. V, VI). В "Дневнике писателя" за 1876 г. Достоевский говорит о прозаических произведениях Тургенева, и именно о "Записках охотника", как об одном из крупнейших явлений в русской литературе 1840-х годов (см. наст. изд., т. XXII, стр. 105).
Стр. 66. ... в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я... -- Достоевский поступил в Главное инженерное училище в Петербурге в 1838 г. и по окончании полного курса наук в верхнем офицерском классе в 1843 г. был зачислен в инженерный корпус. Об этом периоде жизни Достоевского см.: В. С. Нечаева. Ранний Достоевский. 1821--1849. М., 1979. Писатель вспоминал о Главном инженерном училище в октябрьском выпуске "Дневника писателя" за 1877 г. (стр. 35--36) в связи с вопросами военно-инженерного искусства в особых условиях русско-турецкой войны.
Стр. 67. ... для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля... -- "Толковый словарь живого великорусского языка" (тт. I--IV), над которым В. И. Даль работал более пятидесяти лет, вышел в свет в 1863--1866 гг. За этот труд В. И. Даль в 1863 г. был награжден Ломоносовской премией Академии наук и удостоен звания почетного академика. Слово "стушеваться" отмечено Далем в четвертом томе словаря (1866 г.).
Стр. 68. ... но особенно слов, слов и слов... -- Ср. известный ответ Гамлета на вопрос Полония: "Что вы читаете, принц?" -- "Слова, слова, слова" ("Гамлет", д. 2, сц. 2. Пер. А. Кронеберга). См.: Шекспир. Полн. собр. драматич. произведений в переводе русских писателей, т. II. Изд. Н. А. Некрасова и Н. В. Гербеля. СПб., 1866, стр. 27. Издание имелось в библиотеке Достоевского. См.: Гроссман, Семинарий, стр. 31.
Стр. 68. Вот как говорит, например, англичанин Гладстон о теперешней русской войне с Турцией... -- Уильям Юарт Гладстон (1809--1898) -- английский государственный деятель; во второй половине 1870-х годов -- вождь либеральной оппозиции консервативному правительству Дивраэлн (Биконсфилда). Достоевский имеет в виду слова, сказанные Гладстоном в лекции о Восточном вопросе (ноябрь 1877 г.), посвященной "главным образом полемике с известным корреспондентом лондонской газеты "Daily News", Арчибальдом Форбесом, поместившим в ежемесячном английском журнале "Nineteenth Century" <"Девятнадцатый век"> статью под заглавием "Русские, турки и болгары на театре войны"" (ПВ, 1877, 18 (30) ноября, No 256; см. примеч. к стр. 7ü, к словам: "...известный своими прекрасными и обстоятельными статьями..."). Заканчивая эту лекцию, Гладстон сказал: "Россия одна протянула руку помощи христианам Турецкой империи с громадным пожертвованием своей крови и денег <...> Кого же может удивить после этого, если они будут считать ее единственным своим другом? <...> Но если нас это пугает именно с точки зрения британских интересов, то почему же России не глядеть на это с точки зрения русских интересов <...> Становится она или нет на эту точку, об этом я не знаю. Я верю в честь императора и в человеколюбие его народа <...> Я оплакиваю заблуждения, которые дали возможность России занять положение, облекающее ее таким могуществом. Если она злоупотребит им, то мир, я надеюсь, обладает достаточной силой, чтобы предупредить беду, которая может произойти от этого. Но если победа увенчает ее оружие, но если Россия наделена достаточной нравственной силой и самоотвержением, чтобы подавить все искушения, тогда несправедливые подозрения и неосновательные оскорбления падут на голову клеветников. И что бы ни высказывали относительно других страниц истории России, но освобождение нескольких миллионов порабощенных рас от жестокого и позорного ига составит один из важнейших подвигов в летописи человечества, подвиг, неувядаемая слава которого не исчезнет никогда из благодарной памяти всего человечества" (НВр, 1877, 17 (29) ноября, No 619. См. также: ПВ, 1877, 18 (30) ноября, No 256; СПбВед, 1877, 18(30) ноября, No 319).