Уже в начале 60-x годов Достоевский формулирует основное и определяющее зерно своих последующих высказываний о Пушкине.
Не только для Белинского, но отчасти и для Гоголя (вспомним его статью "В чем же наконец существо русской поэзии"), и для большей части других своих младших современников Пушкин, оставаясь великим поэтом, был в то же время в той или пион степени явлением цикла историко-литературного развития, завершающегося на их глазах. Для Достоевского же Пушкин на всю жизнь становится не только предшественником и учителем, но и живым современником. Это новое общественно-историческое и эстетическое качество восприятия Пушкина позволяет Достоевскому иначе подойти также и к истолкованию отдельных произведений поэта, их образов и идейной проблематики.
В понимании Белинского Пушкин был "поэтом-художником", представителем того периода в развитии русской литературы, когда она нуждалась прежде всего в поэзии, как искусстве, как "художестве" (там же, стр. 319, 320, 379). В этом смысле Пушкин противостоял в понимании Белинского поэтам "мысли" -- Лермонтову в России, Гете и Байрону на Западе. Достоевским же Пушкин воспринимается как великий поэт-мыслитель. В нем -- узел всех тех жгучих проблем русской литературы и русской национальной жизни, которые продолжают составлять ее главное содержание также и в настоящее время,-- не устает заявлять Достоевский. Отсюда совершенно особое отношение Достоевского к стихотворению Пушкина "Пророк", горячее утверждение им пророческого значения творчества Пушкина.
В то время как Белинский полагал, что "эпоха" Пушкина в собственном смысле слова завершена и что с вступлением в литературу Гоголя, Лермонтова и "натуральной школы" начался новый период литературного развития, Достоевский утверждает другой взгляд на соотношение Пушкина и его учеников. Не переставая восхищаться Лермонтовым и Гоголем -- этими двумя "колоссальными" русскими "демонами", которым равных по силе любви и отрицания не знал Запад (наст. изд., т. XVIII, стр. 59), Достоевский тем не менее утверждает, что пушкинский период, 40-е и 60-е годы составляют, если рассматривать их в более крупных, менее дробных чертах, не три разные, но одну эпоху русской жизни, с единым общественным и культурно-историческим содержанием. И именно Пушкин, благодаря величию своего гения и пророческому значению своей поэзии, наиболее полно и всесторонне воплотил основные вопросы всей русской истории XIX в. (там же, стр. 69--70).
Как мы хорошо знаем, взор Достоевского всю его жизнь был прикован к живой современности, ее противоречиям и проблемам. И вместе с тем современность воспринималась Достоевским в широкой культурно-исторической перспективе. В ее открытых вопросах, обращенных к будущему, Достоевский видел итог всех нерешенных, "вековечных" проблем, которыми веками жили человечество и его лучшие умы.
Подобный взгляд на соотношение прошлого и настоящего был определяющим и для отношения Достоевского к Пушкину. В пушкинских героях и типах Достоевский стремился акцентировать не моменты, обращающие нас к прошлому, к тем историческим годам, когда герои и типы эти непосредственно создавались (или к биографии и личности поэта), но к будущему Достоевский видел в Пушкине создателя образов, воплотивших такие явления, которые в эпоху самого Пушкина находились еще в зародыше, но получили полное развитие в последующие десятилетия и лишь благодаря этому обрели действительное свое значение и масштаб. В созданных Пушкиным формах, жанрах, типах, характерах содержались, по Достоевскому, истоки всей последующей русской литературы.
Отсюда переоценка Достоевским тех жанров пушкинского творчества, которые не были по достоинству оценены Белинским: недаром уже в молодости Достоевский не только глубоко постиг гуманизм и демократизм "Станционного смотрителя", но и возводил к этой повести целое направление в литературе, наиболее близкое ему по духу. Позднее Достоевский столь же решительно назовет "колоссальным лицом" пушкинского Германна из "Пиковой дамы" (наст. изд., т. XIII, стр. 113), высоко оцепит поэтическую красоту, народность формы и содержания "Сказки о медведихе" (наст. изд., т. XXV, стр. 353).
Пушкин остро, с необычайной глубиной поставил в своих произведениях, полагал Достоевский, все основные проблемы русской действительности XIX в. В "Медном всаднике" и "Пиковой даме" он дал как бы своеобразную лаконичную -- и в то же время бесконечно емкую по содержанию -- формулу императорского, "петербургского" периода русской истории, периода трагического противоборства одиноких "мечтателен" с мертвящим холодным миром самодержавной государственности и чиновничьего, бюрократического произвола (наст. изд., т. XIII, стр. 113). В лице Алеко и Онегина поэт предвосхитил психологический тип последующих мыслящих героев русской литературы, порывающих с моралью дворянского круга, находящихся на первом, начальном этапе исторически закономерного и необходимого движения русской интеллигенции к народу (наст. изд., т. XIX, стр. 11). В поэме о Клеопатре, воссоздавая эпоху упадка античного мира, Пушкин пророчески обрисовал психологию и типы также и эпохи заката западной буржуазной цивилизации с присущими им обеим чертами звериной жестокости и сладострастия, скрытыми под покровом внешней утонченности, роскоши, погони за наслаждениями (там же, стр. 133--137). К центральным жгучим социальным проблемам и нравственно-психологическим коллизиям жизни XIX в. непосредственно подводят, по Достоевскому, и другие пушкинские создания -- "Подражания Корану", "Бесы", "Песни западных славян", баллада о "рыцаре бедном", "Выстрел", "Борис Годунов", "Моцарт и Сальери", "Скупой рыцарь" (см. наст. изд., т. VI, стр. 212, 213; т. VIII, стр. 206, 211; т. X, стр. 5; т. XIII, стр. 75, 175 и др.). Наметив в "Онегине" сюжеты будущих своих романов в "преданиях русского семейства", Пушкин, по мнению писателя, подготовил этим романы Тургенева, Толстого и других крупнейших романистов -- современников Достоевского (наст. изд., т. XIII, стр. 453). И вместе с тем Пушкин, по словам его ученика, дал русскому читателю "почти все" другие формы искусства,-- в том числе "искусства фантастического", "верхом" которого Достоевский считал "Пиковую даму" (см. письмо к Ю. Ф. Абаза от 15 июня 1880; Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 361, 363).
В итоге Пушкин предстал в интерпретации Достоевского и как создатель идеала личности, готовой без насилия над собой принести свою жизнь в жертву благородной мечте, идеала, воплощенного в "рыцаре бедном", и как величайший критик и обличитель буржуазного индивидуализма, всесторонне исследовавший его многообразные психологические проявления и трагические последствия. Тема диалектики добра и зла в душе мыслящей, гордой, одинокой личности, тема ее искании, ее порывов к идеалу -- и стремления к эгоистическому самоутверждению, сознание своей власти над "тварью дрожащей" -- объединяют в сознании Достоевского такие несходные между собой и до этого не объединявшиеся критикой пушкинские произведения, как "Подражания Корану", "Выстрел", "Пиковая дама", "Скупой рыцарь". И с другой стороны, заявив еще в 40-х годах в "Бедных людях" о демократизме Пушкина, Достоевский в 60--80-х годах, на новом этапе своего развития, провозглашает идею народности Пушкина в качестве краеугольного камня своего эстетического мировоззрения. Приступая в 1861 г. к изданию журнала "Время", Достоевский в первом же номере его во Введении к "Ряду статей о русской литературе" отчетливо формулирует то основное зерно своей оценки Пушкина, его места в развитии русской литературы и формировании русского национально-общественного самосознания, которое в 1880 г. он положит в основу пушкинской речи: "Колоссальное значение Пушкина уясняется нам всё более и более <...> Для всех русских он живое уяснение, во всей художественной полноте, что такое дух русский, куда стремятся все его силы и какой именно идеал русского человека <...> Всё, что только могли мы узнать от знакомства с европейцами о нас самих, мы узнали; всё, что только могла нам уяснить цивилизация, мы уяснили себе, и это знание самым полним, самым гармоническим образом явилось нам в Пушкине. Мы поняли в нем, что русский идеал -- всецелость, всепримиримость, все-человечность <...> Дух русский, мысль русская выражались и не в одном Пушкине, по только в нем они явились нам во всей полноте, явились как факт, законченный и целый..." (наст. изд., т. XVIII, стр. 69). {Об оценке M. M. Достоевским в статье о "Грозе" Островского (1860) образа Татьяны, предвосхищающей анализ и оценку ее образа в речи о Пушкине, см.: Фридлендер, У истоков "почвенничества". }
Тогда же, в третьей статье названного цикла, в связи с появившейся незадолго до этого в "Отечественных записках" статьей о поэте С. С. Дудышкина, отрицавшего равенство Пушкина с другими великими поэтами Европы и право его на звание национального поэта, Достоевский писал, полемизируя не только с Дудышкиным, но и с другими представителями либерально-западнического направления: "Онегин, например, у них тип не народный. В нем нет ничего народного. Это только портрет великосветского шалопая двадцатых годов <...> Как не народный? <...> Да где же и когда так вполне выразилась русская жизнь той эпохи, как в типе Онегина? Ведь это тип исторический. Ведь в нем до ослепительной яркости выражены именно все те черты, которые могли выразиться у одного только русского человека в известный момент его жизни,-- именно в тот самый момент, когда цивилизация в первый раз ощутилась нами как жизнь, а не как прихотливый прививок, а в то же время и все недоумения, все странные, неразрешимые по-тогдашнему вопросы, в первый раз, со всех сторон, стали осаждать русское общество и проситься в его сознание <...> Онегин именно принадлежит к той эпохе нашей исторической жизни, когда чуть не впервые начинается наше томительное сознание и наше томительное недоумение, вследствие этого сознания, при взгляде кругом. К этой эпохе относится и явление Пушкина, и потому-то он первый и заговорил самостоятельным и сознательным русским языком <...> Это было первым началом той эпохи, когда наши передовые люди резко разделились на две стороны и потом горячо вступили в междоусобный бой. Славянофилы и западники ведь тоже явление историческое и в высшей степени народное" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 9--10).