Остальные три наброска к пушкинской речи (заметки на нижней части того листа, на котором записан первый охарактеризованный выше набросок и два других) по содержанию соответствуют преимущественно второй ее половине. Из сопоставления с окончательным текстом пушкинской речи, в особенности же -- с черновым ее автографом (ЧА), видно, что наброски эти возникли скорее всего после того, как начало речи сложилось в голове художника, в процессе обдумывания ее продолжения. Это делают особенно очевидным те две первые заметки, которые открывают записи в первом наброске, идущие в обратном направлении к цитированной отповеди, вызванной упреками по адресу Пушкина в том, что он якобы кичился своими аристократическими предками: "Понявший и правду его, что наметил уже в иноке-летописце" и "Но ведь несчастен и Онегин?" (и т. д. -- стр. 210). И анализ характера Онегина, и восторженная оценка фигуры "инока-летописца" в "Борисе Годунове" как воплощения "правды" народа, и развернутая характеристика "духовного" и "родственного" единения поэта с родной землей, как и противопоставление Пушкина с этой точки зрения представителям "помещичьей" литературы -- "господам, об народе пишущим" (стр. 210), получили непосредственное развитие во второй половине чернового автографа пушкинской речи (стр. 290--291) и окончательного ее текста. В черновом автографе пушкинской речи, в той же второй его половине, развернуты подробно и те беглые характеристики и молодого казака, подталкивающего Гринева к виселице и при этом ободряющего его, и самого Пугачева (в "Капитанской дочке"), которые непосредственно следуют за приведенными заметками (см. стр. 210 и 291--293).
В указанных конспективных заметках, как и в двух других названных набросках, намечены также все основные сквозные образы и идеи пушкинской речи -- тема русского скитальца (стр. 210), противопоставление Онегину как "отрицательному типу" "положительного типа" Татьяны (стр. 210), идея органического духовного сродства Пушкина с народом, соединенного с "всемирной отзывчивостью" (стр. 210), "усвоением всего общечеловеческого" (стр. 211), деление творчества поэта на три периода (стр. 211--212, 215) и т. д.
В отличие от строк, набросанных на одном листе с полемическими замечаниями о "Моей родословной", и примыкающего к ним по содержанию наброска (начало которого также соответствует второй половине пушкинской речи и лишь конец его (с характеристикой Татьяны -- стр. 213) возвращает к ее центральной части -- полемике с Белинским по поводу Татьяны, отказывающейся последовать за Онегиным), третий, наиболее пространный из дошедших до нас конспективных набросков (стр. 213--218) содержит изложение идей не только ее заключительной части по преимуществу, но и ее начала. В частности, здесь, в отличие от остальных набросков, даются подробный разбор характера Алеко и остро современное, злободневное истолкование смысла его конфликта с обществом: "Алеко, стремление к мировому идеалу. Беспокойный человек <...> И вот при первом столкновении обагряет руки кровью <...> От своих отстал, к чужим не пристал <...> Укажите ему тогда систему Фурье, который еще тогда был неизвестен, и он с радостью бы поверил в нее и бросился бы работать для нее, и если б его сослали за это куда-нибудь, почел бы себя счастливым <...> Но тогда еще не было системы Фурье".
Отрывок этот особенно важен, так как в нем сильнее и непосредственнее, чем в окончательном тексте пушкинской речи, звучат личные, автобиографические ноты. Алеко, с одной стороны, безоговорочно связывается здесь с петрашевцами, т. е. с самим молодым Достоевским, узнавшим "систему Фурье", "сосланным" за это и все же почитающим себя "счастливым" благодаря пережитым испытаниям (ибо без них он не обрел бы веры в народ и его идеалы). С другой стороны, от того же Алеко, который "обагряет руки кровью", тянутся, по мысли писателя, нити не только к петрашевцам 1840-х, но и к террористам-народовольцам 1870-х годов (ср. признание из "Дневника писателя" sa 1873 г., что Достоевский и сам мог стать нечаевцем -- наст. изд., т. XXI, стр. 129). И все эти три поколения Достоевский рассматривает как различные вариации одного и того же общего типа русского скитальца, не согласного довольствоваться "малым", ищущего не своего, узко личного, но общенародного и общечеловеческого счастья.
Следующая после возникновения всех четырех охарактеризованных набросков пушкинской речи стадия работы над ней -- создание ее чернового автографа, хранящегося в Гос. Публичной библиотеке им. M. E. Салтыкова-Щедрина (ЧА). Автограф этот содержит полный текст речи с многочисленными авторскими исправлениями. Из вариантов его наиболее интересны пять: 1) "Пушкин в Алеко уже отыскал этого скитальца и страдальца, в котором отразился русский век" (стр. 282); 2) "И если они не ходят теперь в цыганские таборы <...> то ударяются в социализм, ходят с новой верой в "народ"" (прямой отклик на народническое движение-- стр. 283); 3) "довольно лишь 10-й доли забеспокоившихся, чтобы затрещало все наше здание общественное..." (стр. 283); 4) упоминание имени Фурье, в связи с характеристикой идеалов "русского скитальца", имени, перенесенного из наброска ЧН 2 (стр. 215, 284); 5) "Это <Алеко,-- Ред.> именно тот русский [наш] человек, за неимением дела у себя <...> страдающий по мировой гармонии и, может быть, простодушнейшим образом обладающий в то же время крепостными людьми..." (стр. 284; ср. стр. 137). Все эти варианты обогащают данную в пушкинской речи характеристику "русского скитальца" важными дополнительными гранями.
С чернового автографа текст речи в последние дни перед выездом Достоевского в Москву из Старой Руссы был переписан набело А. Г. Достоевской. Так возникла та рукопись, по которой Достоевский читал речь о Пушкине в Москве. Она же, еще раз выправленная автором, служила наборной рукописью при публикации речи о Пушкине в "Московских ведомостях". После переписки рукописи А. Г. Достоевской писатель продолжал до отъезда в Москву и в Москве вносить в нее дальнейшие поправки и дополнения -- вплоть до дня чтения речи. В частности, по-видимому, в Москве Достоевский сделал на полях приписку с оценкой Лизы (из "Дворянского гнезда") и Наташи (из "Войны и мира") как двух женских образов русской после-пушкинской литературы, по нравственной красоте приближающихся к Татьяне Пушкина (см. стр. 140, 335, 496; о причинах, по которым имя Наташи Ростовой было затем в печатном тексте опущено, см. стр. 496). Два важных по содержанию куска рукописного текста речи подверглись при окончательной подготовке к ее устному произнесению сокращению, а затем соответственно были исключены автором также из ее печатного текста. Причиной этого могли явиться, с одной стороны, желание писателя не затягивать речи, а с другой -- стремление придать ей наибольшее внутреннее единство и цельность, которые позволили бы ему при произнесении держать слушателей в постоянно возрастающем напряжении. Первый из указанных пассажей -- пересказ того знаменитого эпизода из романа Бальзака "Отец Горио" (1834), где Бьяншон предлагает Растиньяку, отбросив прочь свойственные "обыкновенным" людям нравственные угрызения, дать свое согласие на "убийство мандарина" (стр. 288, 336). Обращение к этому эпизоду бальзаковского романа дало Достоевскому возможность еще более непосредственно, чем в окончательном тексте, связать нравственную проблематику пушкинской речи (критика индивидуализма, утверждение идеи, что ни один человек не имеет права строить свое счастье за счет несчастья другого) с проблематикой "Преступления и наказания" и "Братьев Карамазовых". {Ср. в черновой редакции в связи с характеристикой "Египетских ночей" слова: "...атеисты, ставшие богами, насмешливо смотрящие на народ свой..." (стр. 295). О других отражениях идей и образов "Преступления и наказания" и "Братьев Карамазовых" в речи о Пушкине см. ниже, стр. 468 и 499.} Второй -- еще более пространный пассаж первоначального текста, где он весьма любовно и тщательно разработан писателем,-- разбор "Капитанской дочки" Пушкина с характеристиками Пугачева и молодого казака, ободряющего Гринева перед тем, как набросить ему петлю на шею, а также -- противопоставлением односторонне, сатирически очерченных персонажей Фонвизина и героев Пушкина как людей русского "большинства", понятых во всей внутренней "полноте" и сложности характера, со всей присущей им реальной диалектикой положительного и отрицательного, добра и зла (стр. 291--293, 338--340).
Другие, более мелкие пропуски в печатном тексте по сравнению с наборной рукописью см. на стр. 334--342.
Перед сдачей в набор текст пушкинской речи подвергся, как уже отмечалось, и другим смысловым и стилистическим исправлениям. В частности, приведенная первоначально, по-видимому, на память, неточно, цитата из Гоголя, открывающая пушкинскую речь ("Пушкин есть явление великое, чрезвычайное" -- стр. 334), была выправлена в Москве в соответствии с подлинным текстом гоголевской статьи "Несколько слов о Пушкине" (стр. 130). Остальные варианты наборной рукописи и корректуры "Дневника писателя" см. стр. 332--334, 342--348.
5
22 мая Достоевский с переписанной А. Г. Достоевской и выправленной им рукописью речи о Пушкине выехал из Старой Руссы через Новгород и Чудово в Москву (Достоевская, А. Л, Воспоминания, стр. 360). Подробный отчет о поездке, днях пребывания писателя в Москве и впечатлениях его от пушкинского праздника содержат письма Достоевского к жене из Москвы от 23/24 мая -- 8 июня 1880 г.