Речь о Пушкине не была задумана Достоевским только как выражение его взглядов на пророческое значение Пушкина и вообще на роль русской литературы в жизни русского общества.
В двух первых параграфах январского выпуска главы второй "Дневника писателя" за 1877 г. Достоевский обосновал свое общее понимание исторических судеб России и той роли, которую она призвана сыграть в мировой истории. "...национальная идея русская,-- писал Достоевский,-- есть в конце концов лишь всемирное общечеловеческое единение...". И далее: "...нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество,-- я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия; в ней всё Афетово племя, а наша идея -- объединение всех наций этого племени, и даже дальше, гораздо дальше, до Сима и Хама". "...настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш <...> в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их..." (наст. изд., т. XXV, стр. 20, 23; ср.: т. XVIII, стр. 54--56). Тезис о "всемирном человеческом единении" как "национальной русской идее" предопределил философско-историческую проблематику пушкинской речи. "Всемирную отзывчивость" Пушкина Достоевский рассматривает здесь как залог способности русской культуры помочь человечеству в будущем его движении к "мировой гармонии" и "объединению всех наций", возлагая на русскую интеллигенцию и на молодое поколение задачу осуществления этих гуманистических заветов Пушкина.
4
До нас дошли рукописи, отражающие все последовательные стадии авторской работы над пушкинской речью: четыре черновых наброска (ЧН 2; из них три представляют конспективные заметки, планы и заготовки для будущей речи, а один является первоначальной редакцией ее начала, отброшенного и замененного автором в ходе дальнейшей работы), черновой автограф речи (ЧЛ); та рукопись (список рукою А. Г. Достоевской с ее стенограммы со вставками и исправлениями автора -- см. стр. 440), по которой писатель произносил свою речь в Москве и которая затем служила наборной рукописью при первой публикации пушкинской речи в "Московских ведомостях" (HP), и, наконец, часть корректуры второй главы "Дневника писателя" 1880 г., содержащая начало пушкинской речи (К).
Самый ранний набросок, который можно связать с замыслом речи о Пушкине, находится в верхней части листа, который Достоевский позднее перевернул, использовав свободную часть для позднейших заметок конспективного характера. {См. о них ниже, стр. 453--454.} Этот первый по времени возникновения набросок имеет полемический характер: он направлен против истолкования стихотворения Пушкина "Моя родословная" (1830) как доказательства того, что Пушкин "кичился своим аристократическим происхождением" (стр. 209). И. В. Иваньо высказал справедливое предположение о возможной связи этого отрывка с недавней публикацией стихотворения, осуществленной П. А. Ефремовым по рукописной копии в "Русской старине" (PC, 1879, No 12, стр. 729--737; ср.: ЛН, т. 86, стр. 103). Таким образом, данный отрывок мог возникнуть еще до получения Достоевским первого из цитированных писем Юрьева. "И Пушкин именно таких разумел: Мстислав, князь Курб<ский> иль Ермак. Этот и потомков не оставил и не аристократ -- стало быть, Пушкин именно разумел доблесть, доблестных предков -- не давить хотел он аристократическим происхождением, да и кого давил Пушкин, боже мой!" (стр. 209). Весьма характерны для Достоевского заключительные строки отрывка: "...гордиться происхождением от Мстислава по крайней мере так же простительно, как и от Митюшки-целовальника, ибо есть гордившиеся демократизмом и происхождением от Митюшки-целовальника" (стр. 209--210).
Вполне логично предположить, что после названного полемического наброска Достоевский перевернул лист и начал делать на нем заметки в направлении, обратном первоначальному тексту. Однако допустимо и другое предположение. Среди сохранившихся набросков есть, как уже отмечалось, один, представляющий первую известную нам редакцию начала пушкинской речи, которая также имеет полемический характер, и это сближает ее с цитированным наброском.
"Памятник Пушкину воздвигнут,-- так гласит начало речи в этой первоначальной редакции,-- и мы празднуем день справедливого воздаяния от земли Русской и от общества Русского величайшему из русских поэтов. А между тем еще так недавно, да и теперь конечно, существует и ходит множество мнений, перешедших в убеждение об ограниченности Пушкина, об ограниченности его политического ума, об ограниченности его гражданских воззрений, нравственного развития, подозревают в душе его осадок крепостничества. Признают за ним -- это-то уже почти все -- значение величайшего художника, но в чрезвычайном уме Пушкина и высоком нравственном развитии его весьма и весьма еще многие сомневаются" (стр. 218).
Предположению о том, что эта редакция начала речи возникла, как и цитированный выше набросок, на начальной стадии работы, противоречит, казалось бы, то обстоятельство, что мы имеем дело не с отрывочными заметками, конспективными заготовками для будущей речи, а со связным, логически стройно развивающимся текстом. По-видимому, начальная часть рукописи, о которой мы говорим, представляет собой не набросок, но беловик, написанный на основе предшествующих, не дошедших до нас черновых заготовок. Лишь позднее она переходит в черновик, и связный текст прерывается отрывочными набросками конспективного характера. Однако если учесть, что в письме к Достоевскому от 5 апреля Юрьев писал о дошедших до него слухах по поводу того, что Достоевский "что-то" пишет о Пушкине и что в ответном письме Достоевский, хотя и в уклончивой форме, подтвердил свое намерение (возникшее еще до получения письма Юрьева) выступить в связи с открытием памятника Пушкину со статьей о поэте, можно предположить, что дошедшая до нас ранняя редакция начала речи возникла либо до получения письма Юрьева (а следовательно, не дошедшие до нас заготовки к ней были сделаны уже в первые месяцы 1880 г.), либо вскоре после получения писем от него, еще в Петербурге, до отъезда Достоевского в Старую Руссу. Три обстоятельства говорят в пользу раннего происхождения известной нам первой редакции начала речи: 1) его полемический характер, созвучный отрывку с замечаниями по поводу стихотворения "Моя родословная"; 2) то, что основные положения этой первой редакции начала речи так же, как полемические заметки о "Моей родословной", не вошли в окончательный ее текст, в то время как основные мысли других сохранившихся набросков непосредственно в нем отражены; 3) в отброшенной первоначальной редакции речи еще не сформулированы те мысли о народности и о всемирной отзывчивости Пушкина, которые красной нитью проходят через остальные черновые наброски, относящиеся к пушкинской речи, и которые положены автором в основу при создании окончательного ее текста.
Споря с теми, кто, признавая в Пушкине "величайшего художника", сомневается в его "чрезвычайном уме", Достоевский в начальных строках первой редакции пушкинской речи обращается к анализу характера Онегина. Последнего он противопоставляет Чацкому: "...Грибоедов,-- по суждению Достоевского,-- сам взглянул на свой тип не отрицательно, а положительно, и сам уверовал в "ум" своего героя и вышло -- сбивчивость. Не таков Онегин: это тип твердый, глубоко осмысленный, это истинное изображение страдающего, оторванного от русской почвы интеллигентного русского человека, живущего на родине как бы не у себя, желающего стать чем-нибудь и не могущего быть самим собою" (стр. 219). Остальная часть первоначальной редакции начала речи также почти полностью посвящена полемике. Приводя из "Воспоминаний о Белинском" Тургенева (1869) то место, где Тургенев рассказывает о том, что Белинский в его присутствии нападал на стихотворение Пушкина "Поэт и чернь" (в современных изданиях "Поэт и толпа"), где поэт спорит с читателями, которым "печной горшок", служащий для приготовления пищи, дороже дела поэта, Достоевский яростно полемизирует с Белинским и теми его последователями (в первую очередь с не названным по имени Д. И. Писаревым {Ср.: Д. И. Писарев. Пушкин и Белинский (1865). -- Писарев, т. III, стр. 394--414.}, которые, считая Пушкина "барином", обвиняли его за ошибки в "гражданском и нравственном воззрении его на искусство". Повторяя одну из излюбленных своих мыслей об идее, которая "попала на улицу", Достоевский восстает против осмеяний, хулений, осуждений, ругательств над низким уровнем мировоззрения поэта, над его "гражданской несостоятельностью", "крепостнической неразвитостью". Писатель доказывает, что под "чернью" Пушкин имел в виду не народ, не "мужиков", "мещан", "чиновников" или "других бедняков", но "толстосумов", "светскую чернь" и вообще всех тех, кто предан "материализму привычек", "плотоядности инстинктов", "животности желаний", "жажде отличий", а потому "смотрят на искусство, как на игрушку" (стр. 219--221).
Напоминая слова Евангелия: "Не одним хлебом будет жив человек",-- Достоевский рассматривает их как доказательство того, что Христом "наравне с духовной жизнию признано за человеком полное право есть и хлеб земной" (стр. 220, курсив наш,-- Ред.). Эти слова из первоначальной редакции пушкинской речи особенно важны в связи с вызванной ею полемикой и в особенности -- в связи с выдвинутым по адресу Достоевского К. Н. Леонтьевым обвинением в неуместном, с точки зрения Леонтьева, смешении в представлениях Достоевского о грядущей "мировой гармонии" идеалов христианства и социализма (см. ниже, стр. 483--485).