Стр. 141....кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души ее светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину? -- Имеются в виду, с одной стороны, Белинский, с другой -- Писарев. В последнем объяснении Татьяны с Онегиным, по утверждению Белинского, сказалось "все, что составляет сущность русской женщины с глубокою натурою",-- задушевность, чистота и искренность чувств. Но критик пишет и "о тщеславии добродетелью, под которой замаскирована рабская боязнь общественного мнения", и что пока Татьяна "в свете -- его мнение всегда будет ее идолом" (Белинский, т. VII, стр. 498, 500). Писарев же в своей нарочито-заостренной полемической характеристике Татьяны заявляет более резко: "...отталкивая его (Онегина,-- Ред.) из уважения к требованиям свети, они презирает "всю эту ветошь маскарада"; презирая всю эту ветошь, она занимается ею с утра до вечера", "свет мне противен, но я намерена безусловно исполнять все его требования" -- так интерпретировал критик слова Татьяны (Писарев, т. III, стр. 349).
Стр. 141. Но я другому отдана // И буду век ему верна. -- У Пушкина:
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
("Евгений Онегин",
гл. восьмая, строфа XLVII)
См. ниже, примеч. к с. 142.
Стр. 141. ... (а не южная или не французская какая-нибудь)... -- Современники усматривали в этих словах намек на возлюбленную Тургенева Полину Виардо-Гарсиа. К. А. Тимирязев, слушавший пушкинскую речь, вспоминает: "Уставившись своими злобными маленькими глазками на Тургенева, поместившегося под самой кафедрой и с добродушным вниманием следившего за речью, Достоевский произнес следующие слова: "Татьяна могла сказать: "Я другому отдана и буду век ему верна", потому что она была русская женщина, а не какая-нибудь француженка или испанка"" (К. А. Тимирязев. Наука и демократия. М., 1920, стр. 370).
Стр. 141. Нет, русская женщина смела. Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. -- Речь идет о подвиге декабристок. Еще в 1854 г. в письме от 22 февраля Достоевский писал М. М. Достоевскому о встрече с А. Г. Муравьевой, П. Е. Анненковой и Н. Д. Фонвизиной на пересыльном пункте в Тобольске в 1850 г.: "Ссыльные старого времени (то есть не они, а жены их) заботились о нас как о родне. Что за чудные души, испытанные 25-летнпм горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас". В "Дневнике писателя" за 1873 г. писатель так выразил свое восхищение: "Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Они бросили всё, знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем неповинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли всё, что перенесли их осужденные мужья" (наст. изд., т. XXI, стр. 12 и 385). Говоря о высоком нравственном облике русской женщины, Достоевский в июльско-августовском выпуске "Дневника писателя" за 1876 г. вновь напомнил о декабристках (см. т. XXIII, стр. 89).
Стр. 141. Этому-то старику генералу... -- Ошибочное представление о возрасте мужа Татьяны было широко распространено в 60--70-е годы. Анализ романа Пушкина в сопоставлении с реальными биографиями военных деятелей топ эпохи позволил Н. О. Лернеру сделать вывод о том, что мужу Татьяны было не более 35 лет. "В своей знаменитой речи о Пушкине (1880 г.) он (Достоевский,-- Ред.),-- писал Лернер,-- несколько раз назвал мужа Татьяны "стариком", "старцем", "старым мужем": эта старость в глазах писателя увеличивала жертву Татьяниной верности. Жалостливое сердце Достоевского невольно подсказало эту, по существу ненужную, черту, не оправдываемую ни показаниями самого создателя Онегина, ни общеисторическими условиями онегинской эпохи" (Н. О. Лернер. Муж Татьяны. -- В кн.: Н. О. Лернер. Рассказы о Пушкине. Л., 1929, с. 215).