Большой отрывок был выброшен и из § 3 второй главы ноябрьского выпуска. Здесь речь идет о будущих отношениях между Россией и балканскими славянами после освобождения их от власти турок. Ближайшая перспектива развития этих отношений представлялась Достоевскому в довольно мрачном свете. В наборной рукописи этот параграф заканчивался развернутым сравнением решения славянского вопроса с семейными отношениями. Достоевский рисует в связи с этим два типа отношений между детьми и родителями: чисто авторитарные и основанные на взаимном уважении, признании родителями интересов детей, без требования от них постоянных изъявлений почтительности и благодарности. В первом случав внутренние связи между людьми распадаются окончательно, во втором -- повзрослевшие дети "уже во второй раз и уже навеки" соединятся духовно со своими родителями, и вновь создастся семья, основанная на подлинной любви и человеческой привязанности. Уподобляя Россию в отношении славянских народов мудрой матери, которая добивается нравственного воссоединения с "детьми", Достоевский всему разговору о балканских славянах придает иную тональность: "Зачем нам их почтительность, зачем нам их благодарность? Зачем добиваться политического влияния и опекунства над ними. Не мучайте их, ободрите их, и они сами прильнут к России и поймут то, что движет ее сердцем". Можно предположить, что исключение из окончательного текста этого рассуждения (оно было сделано в корректуре) вызвано соображениями политического такта.
В целом правка "Дневника", продиктованная общественно-этическими соображениями, не менее существенна, чем правка чисто стилистическая.
В главах ноябрьского выпуска, посвященных славянскому вопросу, отразилось возросшее в ходе работы критическое отношение писателя к ряду тогдашних политических деятелей, в отдельных случаях текст приобрел полуиронический, пренебрежительный оттенок. Вместе с тем Достоевский с большим пафосом, чем в первоначальном тексте, говорит о роли России для всего славянского мира, Впрочем, такого рода усиление акцентов по сравнению с автографом -- сравнительно редкое явление. Как правило, первоначальный черновой вариант содержал более резкие формулировки, которые затем смягчались.
Вообще Достоевский постоянно умерял слишком резкую и определенную направленность своих политических рассуждений. Так, во второй главе майско-июньского выпуска в параграфе "Прежние земледельцы -- будущие дипломаты", рисуя образ старого либерала-западника, Достоевский сближал его первоначально с Грановским и давал такую характеристику: "Но этому седокудрому господину можно бы было заметить, что сам он очень похож на тень, например, хоть Грановского, ибо Грановский, если б не умер двадцать два года назад, а дожив до седых кудрей, теперь, двадцать два года спустя, повторял бы то же самое, на чем остановился в 54-м году, то, уж конечно, даже несмотря на свои седые кудри и на то, что он был столь уважаемым лицом, в свое время, был бы непременно точь-в-точь таким же самым шутом, как и он, этот господин, извещавший о привозе в особом вагоне тени Хомякова" (вариант к стр. 137, строкам 12--20). В окончательном тексте исчезло сопоставление старого либерала с Грановским, а пренебрежительная характеристика Грановского заменилась намеком; "... даже будь он хоть сам Грановский". Вычеркнул Достоевский и другое сопоставление "седокудрого" либерала с Грановским (см. вариант к стр. 139, строке 22). В той же главке далее упомянут Тургенев -- в связи со слухами о том, что он собирался писать по-французски. Называя его "огромным писателем и знатоком русского языка", Достоевский в первоначальном варианте именовал Тургенева "господин Тургенев", что придавало рассказу о нем иронический характер (см. варианты к стр. 140, строкам 32 и 35). В окончательном тексте Достоевский дважды убрал слово "господин".
Убрал Достоевский при обработке сентябрьского выпуска (глава вторая, § 3) содержавшиеся в автографе более определенные и конкретные, чем в окончательном тексте, намеки на отдельные произведения обличительной литературы и ее авторов: в окончательном тексте "талантливые семинаристы" заменились на "новых молодых писателей". Снял писатель и слова: "Эти талантливые и истинно желавшие добра молодые писатели положительно весьма мало знали и русский народ и русское общество".
Стремлением смягчить тональность статей, посвященных русско-турецкой войне, было продиктовано исключение из окончательного текста первой главы (§ 5) октябрьского выпуска тех мест, где высказывались особенно оптимистические прогнозы относительно ближайшего будущего. После упоминания о Тотлебене в первоначальном тексте содержались предположения автора, могущие показаться читателю неубедительными: "Наконец и Осман, сослуживший столь большую службу султану, может отслужить ее весьма неудачно, попавшись весь и обратив свою Плевну в собственную западню. И на это все мы можем даже очень надеяться".
Существенной правке подверг Достоевский главу о Некрасове (декабрьский выпуск). Наборные рукописи второй главы дошли до нас в неполном виде (часть § 2; §§ 3--4). Но и по ним можно четко представить, в каком направлении велась правка.
Достоевский стремился смягчить излишнюю эмоциональность. Вместо характеристики Некрасова как "великого поэта, преклонившегося перед правдой народной", в окончательном тексте появилось: "великого поэта, тоже признавшего правду народную". Вместо "страстного печальника горя народного" в окончательном тексте читаем: "истинного печальника горя народного"; "величие руского гения" (о Пушкине) заменено другим определением: "глубину русского гения". Вычеркнуты отдельные слова и целые фразы, придававшие изложению сентиментальный оттенок. Вместе с тем Достоевский сглаживает те места, где содержатся размышления о противоречиях Некрасова. Возможно, Достоевский, упрекавший других журналистов за неуважение к умершему поэту, считал, что и написанное им может на этом фоне быть воспринято как бестактность.
Существенной правке подверглось окончание некрасовского цикла, которое в наборной рукописи было пространнее. Здесь снята фраза о том, что Некрасова "полюбит народ, когда в состоянии будет узнать его", и другая последняя: "Слишком высоко стал пред нами этот человек, а потому все и ощущают в себе как бы право судить его". В окончательном тексте статья завершается не выводом, а выразительным многоточием.
Анализ работы Достоевского над второй главой декабрьского выпуска, почти все этапы которой мы можем проследить от первоначальных набросков до наборной рукописи, свидетельствует о том, что она шла необыкновенно интенсивно и потребовала от писателя больших творческих усилий. Он продолжал вносить существенные поправки в нее даже в корректуре. Впечатление, что "Дневник" 1877 г. создавался "легче", чем в год начала издания, во многом обманчиво и убедительно опровергается немногими сохранившимися подготовительными материалами, черновыми и беловыми автографами и письмами Достоевского, рисующими картину лихорадочного, спешного и изнурительного труда. Об этом же говорят и опоздания "Дневника", ставшие в 1877 г. правилом.