Переговоры и ходатайства, связанные с назначением вместо Ратынского для выпуска "Дневника" за май, июнь временного цензора (в них активное участие приняли М. А. Александров и В. Ф. Пуцыкович), неожиданно затянулись. Д. П. Скуратов отказался быть цензором, о чем Александров сообщал 30 июня 1877 г. Пуцыковичу: "...цензор Скуратов не принимается цензуровать "Дневника писателя", не получив на то предписания от Комитета, а Комитет не дает этого предписания, заставляя печатать без предварительной цензуры, чего никак не желает Федор Михайлович из-за проволочки восьмидневного лежания выпуска в Комиссии. Прошлый раз цензор был по его просьбе: я полагаю, что теперь его дадут по вашей просьбе..." (ЛН, т. 86, стр. 456).
Наконец цензором майско-июньского выпуска был назначен 5 июля Н. Б. Лебедев (см,: Волгин, Достоевский и царская цензура, стр. 118). Достоевский, обеспокоенный осложнениями с запоздавшим номером "Дневника", узнал об этом только 7 июля.
Назначение Лебедева было временным; по возвращении из отпуска Ратынский снова стал постоянным цензором издания, что совпадало с желанием Достоевского, который в конце лета просил Александрова: "Если <...> будете посылать к цензору, то уж к Ратынскому. Ежели на случай его еще нет в Петербурге, то к Лебедеву, так как его тогда формально назначили".
Ратынский, помня об острых январских столкновениях, в дальнейшем свои возражения постарался высказывать в осторожной и деликатной форме, обращая их чаще всего против чрезмерной эмоциональности, необычной образности стиля политических статей Достоевского. В дошедшем до нас письме к Достоевскому Ратынского от 4 октября 1877 г., посвященном сентябрьскому выпуску, сообщается, что цензор "вымарал две строчки", где говорится "о наших неудачах и истощении войной". Далее Ратынский советовал: "Обращайтесь, многоуважаемый Федор Михайлович, осторожно с этою матернею и в следующих статьях Ваших. Кроме того, имея в виду цензурное правило о недопустимости оскорбительных выражений о вероисповеданиях, терпимых в России, я взял смелость адски желает в приложении к католичеству заменить словом страстно, слово издыхающие (говорится о животных) словом умирающие или отживающие" (Волгин, Достоевский и царская цензура, стр. 119). Эти цензорские поправки сохранились в окончательном тексте. Можно предположить, что вмешательство Ратынского не ограничилось тремя названными им случаями, но что он внес в текст и другие исправления аналогичного характера. Так, в § 5 первой главы, говоря об умирающем папе, Достоевский в наборной рукописи назвал его "главой орды окружавших его иезуитов" и далее: "Когда же загорелся Восточный вопрос, орда поняла, что наступило самое удобное время". В первом случае слово "орда" заменено в окончательном тексте на "толпа", во втором вместо "орда" появились "иезуиты". Так как поправки эти сделаны были в корректуре и по своему характеру близки к правке, о которой Ратынский сообщил Достоевскому в приведенном письме, то, возможно, и здесь мы имеем дело с цензурным вмешательством.
Можно предположить цензурное вмешательство и в главе второй июльско-августовского выпуска, посвященной анализу восьмой части "Анны Карениной". В этой главе уже в корректуре были сделаны значительные сокращения. Так, опущен в печатном тексте большой кусок начала § 1 со слов "Весь русский интеллигентный слой..." до слов "... чем больше беды, тем крепче единение" (см. вариант к стр. 193, строке 21). Выброшено в печатном тексте и развернутое противопоставление взглядов интеллигенции и народа на начавшееся столкновение России с Европой: "Движение началось великой, стихийной, национальной силой, но интеллигентная Россия, стоящая во главе движения, понимает ли сама-то, какая сила влечет ее и к чему, к какой цели, к какому концу?" (вариант к стр. 197, строке 23). Возможно, однако, и предположение о том, что Достоевский сам захотел сократить эти рассуждения или согласился с аргументами цензора. Другая группа купюр (кратких) может быть гипотетически связана если не с прямым вмешательством, то с пожеланиями цензора. Ратынский предостерегал Достоевского в письме от 4 октября от неосторожного обращения с материалом, связанным с военными неудачами на Балканах, опираясь во многом на содержание предыдущих выпусков "Дневника". Тот же материал мог смущать его и раньше. Так или иначе, из окончательного текста июльско-августовского выпуска исключены упоминания о поражении царских войск при Плевне. В § 1 главы второй, где говорится о том, что взгляд Левина на Восточный вопрос "пришелся бы по вкусу многим", в рукописи далее следовало: "Впрочем, книжка ("Анна Каренина", -- Ред.) явилась как раз за несколько дней до нашей неудачи, плачевной неудачи при Плевне и столь всеобщего огорчения всех или большинства за исход дел всех русских людей, всей Руси, а потому она сделает свое дело и теперь, как раз совпадая с очень многочисленными и вдруг несомненно поднявшимися везде голосами на тему: "Мы говорили, мы предупреждали, мы предсказывали" и т. д." (вариант к стр. 194, строке 29).
Если прибавить к этому, что и в октябрьском выпуске упоминания о Плевне исключены из окончательного текста (уже в корректуре), то предположения о вмешательстве цензуры представляются достаточно вероятными. Во второй главе июльско-августовского выпуска есть и другие исключения, возможно, санкционированные цензором. В § 2 "Призна-ния славянофила" sa пассажем о Белинском в наборной рукописи следовала фраза, исключенная в гранках! "Вот Герцен в конце своей жизни так понял его (славянофильство, -- Ред.) несравненно глубже и шире" (вариант к стр. 195, строке 30). Говоря о "противниках и пересмешниках" славянофильства, Достоевский первоначально называл их враждебность "тупой, закаменевшей в себе" (вариант к стр. 196, строке 9). В окончательном же тексте эпитет "тупой" заменен на "Пустой". Здесь, впрочем, более вероятно желание смягчить слишком резкие выпады против своих идейных противников. В § 3 Пушкин был назван "величайшим из русских людей", что вполне соответствовало неизменной и постоянной оценке Пушкина Достоевским. Однако такая характеристика должна была показаться цензору слишком смелой, и в окончательном тексте Пушкин стал "одним из величайших русских людей" (см. стр. 199, строка 30 и вариант к ней). Можно предположить, что по политическим соображениям выброшены слова "четвертое сословие" там, где говорится о "низшей братии" (вариант к стр. 197, строке 25), и опущено существенное заключение фразы о господствующих лживых моральных и политических представлениях, которым "повелевается следовать слепо <...> не будь этого -- будет хуже" (стр. 200--201). За нею в наборной рукописи следовали слова: "и нельзя допускать послаблений там, где единственное спасение есть прибегнуть к силе" (вариант к стр. 201, строке 8). В разгар политических процессов над русскими революционерами такое осуждение силы могло показаться цензуре нежелательным.
Отсутствие документальных материалов не позволяет утверждать с полной определенностью, что указанные купюры сделаны цензором. Для метода работы Достоевского обычна правка и на стадии корректуры. Поэтому нет точных и бесспорных указаний, дающих право вносить исправления в основной текст. Показательно тем не менее обилие этих вариантов вплоть до стадии корректуры, позволяющих говорить не только о цензуре внешней, но и о колебаниях автора и своего рода автоцензуре.
4
В письме от 17 декабря 1877 г. к С. Д. Яновскому Достоевский, оглядываясь на двухлетний опыт издания, заключал, что ""Дневник" <...> сам собою так сложился, что изменять его форму, хоть сколько-нибудь, невозможно".
А за год до этого, в декабрьском выпуске "Дневника", Достоевский, подведя итоги первого года издания, наметил идеологическую программу на будущий год: "... хоть и мало успел сказать, а всё же надеюсь, что читатели мои <...> поймут характер и направление "Дневника" <...>. "Дневник" не претендует представлять ежемесячно политические статьи; но он всегда будет стараться отыскать и указать, по возможности, нашу национальную и народную точку зрения и в текущих политических событиях" (см. наст. изд., т. XXIV, стр. 61).