Старую Европу, обреченную на бесконечные войны, раздираемую национальными и классовыми противоречиями, призвана обновить и спасти Россия: "Великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его свое новое, здоровое и еще неслыханное миром слово" (июль--август, гл. II, § 2 "Признания славянофила").

Русско-турецкая война, вызвавшая, по мнению Достоевского, всенародный подъем, -- первый шаг на этом пути: "Подвиг самопожертвования кровью своею за всё то, что мы почитаем святым, конечно, нравственнее всего буржуазного катехизиса. Подъем духа нации ради великодушной идеи -- есть толчок вперед, а не озверение" (апрель, гл. I, § 2 "Не всегда война бич, иногда и спасение").

Много места Достоевский уделяет противникам "русского социализма", как и "войны из-за великодушной цели, из-за освобождения угнетенных, ради бескорыстной и святой идеи" на Западе и в России. Он резко обвиняет либеральных дворян; с горечью возражает автору "Анны Карениной", отвергая его оценку отношения русского общества к событиям русско-турецкой войны в 8-й книге романа. Достоевский обращает внимание на враждебные России и славянам действия правительства Великобритании. Он пишет не раз о разветвленном "католическом заговоре" против России и славянству.

Пристальное внимание к событиям в католическом мире было вызвано реальными фактами политической жизни Европы 1870-х годов. О "воинствующем католицизме", об иезуитах -- "первой армии папы" в 1877 г. много писалось в английских и немецких газетах, перепечатки этих статей и корреспонденции в "Московских ведомостях" и "Новом времени" оказали значительное влияние на антикатолические мотивы в "Дневнике писателя". {С борьбой против политики папства связано положительное отношение Достоевского к деятельности Бисмарка -- "главного врага папства и римской идеи". До определенного момента Достоевский надеялся на возможность союза Германии и России: "Два великие народа <...> предназначены изменить лик мира сего. Это не затеи ума или честолюбия: так сам мир слагается <...> Пока действуют теперешние великие предводители Германии, эта минута всего вернее для нас обеспечена...". Однако решения Берлинского конгресса 1878 г., антирусская позиция, занятая на нем Бисмарком, заставили Достоевского отказаться от этих "прорицаний" и круто изменить мнение о "железном канцлере);. Он упрекает В. Ф. Пуцыковича за "принижение перед Бисмарком" (в письме от 23 августа 1879 г.) и даже называет Бисмарка "глупцом" (запись 1 марта 1880 г. в дневнике С. И. Смирновой (Сазоновой) (1852--1921) -- см.: Материалы и исследования, т. IV, ст. 276).}

Речь папы Пия IX на аудиенции 30 апреля 1877 г., обращенная к савойским пилигримам, своей ясно выраженной антирусской направленностью вызвала возмущение в славянском мире и признательность Турции. Воинственные выступления на проходившем тогда же съезде католического духовенства в Вене, слухи о растущем влиянии иезуитов на умирающего Пия IX, служение католической церковью молебнов о даровании победы Турции над Россией предопределили резкую антипапскую направленность "Дневника" 1877 г., достигшую кульминации в выпусках за май--июнь и октябрь.

"... мне кажется, -- утверждает Достоевский в майско-июньском выпуске,-- что и нынешний век кончится в старой Европе чем-нибудь колоссальным <...> стихийным, и страшным, и тоже с изменением лика мира сего -- по крайней мере, на Западе старой Европы" (стр. 148). Достоевский испытывает порою чувство растерянности перед массой "новых" вопросов, неразрывно связанных и настоятельно требующих "ответов", {"...каждый ответ, -- поясняет Достоевский особенность современной "минуты", -- родит еще по три новых вопроса, и пойдет это всё crescendo. В результате хаос, но хаос бы еще хорошо: скороспелые разрешения задач хуже хаоса" (стр. 174).} точных и верных: "... куча вопросов, страшная масса всё новых, никогда не бывавших, до сих пор в народе неслыханных..." (стр. 174). Отсюда трезвое понимание Достоевским зыбкости многих собственных его предвидений и пророчеств. Ибо "никогда еще не было эпохи в нашей русской жизни, которая столь менее представляла бы данных для предчувствования и предузнания всегда загадочного нашего будущего, как теперешняя эпоха" (стр. 173). {3 Об идеологических и нравственных основах "Дневника писателя", историко-философской концепции Достоевского см.: Л. М. Розенблюм. Творческие дневники Достоевского. -- ЛН, т. 83, стр. 51--59; И. Л. Волгин. 1) Нравственные основы публицистики Достоевского (Восточный вопрос в "Дневнике писателя").-- Известия АН СССР. Серия литературы и языка, 1971, No 4, стр. 312--324; 2) Доказательство от противного (Достоевский-публицист и вторая революционная ситуация в России).-- ВЛ, 1976, No 9, стр. 100--142.}

И все же прогнозирование политических судеб мира в "Дневнике" -- грандиозная попытка в современном хаосе увидеть контуры "нового созидания", основы "складывающейся" жизни, предугадать формы и законы "наступающей будущей России честных людей, которым нужна лишь одна правда" (стр. 57).

Дальнейшее развитие получили в "Дневнике" 1877 г. постоянные в творчестве писателя антибуржуазные мотивы. Утопическая великая "фантазия" Достоевского диаметрально противоположна буржуазному миропорядку, с его культом индивидуализма и обогащения, с его отрицанием духовных и нравственных ценностей: "... матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспечения, жажда личного накопления денег всеми средствами -- вот всё, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу, вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей" (стр. 85).

Достоевский отвергает буржуазный кодекс как самоубийственный для человечества. Он, подобно герою рассказа "Сон смешного человека", "знает", "что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле", и не хочет "верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей" (стр. 118). И это бесспорно та "руководящая нить", с помощью которой Достоевский стремится определить формы "исхода" современного общества из теперешнего хаотического состояния, предугадать "нормальные законы" будущего нового мира.

5