Отмечен был современниками успех "Дневника писателя" у читателей, особенно среди молодежи. О нем с удовлетворением писал в "Гражданине" бывший сотрудник "Времени" и "Эпохи" А. У. Порецкий (в статье "Цикл понятий (Заметки из текущей жизни)", подписанной псевдонимом "Е. Былинкин"). "Не помните ли, -- обращался к читателю еженедельника Порецкий, -- где-то был недавно напечатан слух, что "Дневник писателя имеет у нас большой успех между учащейся молодежью. Не знаю как кому, а для меня этот слух был подобен ясной утренней заре, и мне кажется, что кто следил за этим единственным в своем роде изданием и вникал в дух, его оживляющий, тот ни за что не упрекнет меня в излишестве или пристрастии. В последнее время не раз поднимались жалобные голоса об оскуднении или даже совершенном исчезновении в нашем обществе нравственного идеала, о происшедших от того принижении духа, безурядице в молодых головах и о последовавших затем разных "прискорбных явлениях". Многие не верили или сами жаловались, те не умели помочь горю, потому что не находили слова, могущего найти дорожку к молодым сердцам. Кажется, автор "Дневника" нашел это слово у себя в душе, -- это мягкое, горячее, зовущее к нравственному идеалу слово..." ( Гр, 1877, 21 апреля, No 15, стр. 384)/ {А. У. Порецкий в упомянутой статье дает пространную выписку из § 2 третьей главы мартовского выпуска "Дневника" ("Единичный случай") и сопровождает ее восторженным комментарием: "Да будет же благословен тот день и час, когда успех "Дневника писателя" окончательно утвердится в среде вашей молодежи и поможет им дойти до того душевного строя, чтобы воскликнуть с полною искренностью: "Если так, то, как же не надеяться?"" (там же, стр. 385).}
Читательский успех "Дневника", в том числе и среди учащейся молодежи, несомненен. Он подтверждается свидетельствами многих корреспондентов Достоевского. Однако у П. Н. Ткачева были основания отнестись к вопросу о восприятии "Дневника" революционно настроенной молодежью более трезво: "... г-н Достоевский <...> если верить его заявлениям, -- иронизировал Ткачев, -- пользуется большою симпатиею и любовью молодежи, она даже смотрит на него (опять-таки если верить его заявлениям) в некотором роде как бы на своего учителя. Очень может быть, что на этот счет г-н Достоевский немножко и ошибается..." (Д, 1878, No 6, стр. 19). Ткачев имел в виду ту студенческую молодежь, об отношении которой к "Дневнику писателя" вспоминает Е. Н. Леткова-Султанова: "В студенческих кружках и собраниях постоянно раздавалось имя Достоевского. Каждый номер "Дневника писателя" давал повод к необузданнейшим спорам. Отношение к так называемому "еврейскому вопросу" <...> в "Дневнике писателя" было совершенно неприемлемо и недопустимо. <...> молодежь <...> отчаянно боролась с обаянием имени Достоевского, с негодованием приводила его проповедь "союза царя с народом своим" <...> непрерывно вела счеты с Достоевским и относилась к нему с неугасаемо критическим отношением после его "патриотических" статей в "Дневнике писателя"" (Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 387--392).
Из материалов "Дневника", пожалуй, наибольший интерес у критиков-современников вызвали литературные воспоминания Достоевского и выпуски "Дневника", посвященные роману Л. Н. Толстого "Анна Каренина" и памяти Н. А. Некрасова.
Критик "Рижского вестника" особо выделил в январском выпуске "несколько интересных воспоминаний г-на Достоевского о первом знакомстве его с г-ном Некрасовым, воспоминаний, характеризующих одну из самых счастливых эпох нашей литературы". Эпохе 1840-х годов критик противопоставил безрадостное положение дел в современном журнально-литературном мире: "Увы! для нас навсегда минула эта счастливая эпоха "эстетических" восторгов, "идейных" увлечений и искренного благоговения перед человеческим гением <...> Мы, русские, стремящиеся опередить все европейские народы серьезностью "направлений" и солидностью воззрений, не сохранили даже той, относительно небольшой доли уважения к своим писателям, которое проявляется даже в "легкомысленном обществе" современного Вавилона (подразумевается Париж, -- Ред.)" ("Рижский вестник", 1877, 7 февраля, No 29).
Рецензента "Рижского вестника" поддержал новороссийский литератор С. Т. Герцо-Виноградский, восклицавший в статье "Журналистика" (подписана его псевдонимом "Барон Икс"): "О, bon vieux temps! Теперь даже и в литературных кружках ни тени подобной жизни, страстности, увлечений... Все быстро спустилось с высоты идеалов и горячей любви на покатую отлогость "банкирских контор", этих излюбленных учреждений века, управляющих даже судьбами журналистики, в лице Баймаковых, Краевских, Трубниковых, Полетик... Если бы теперь нашелся новый Достоевский, кому бы он понес свою рукопись, в какую бы редакцию обратился, когда, как выразился один из <...> публицистов, журналистика утратила характер доброго старого времени и превратилась в лавочку, фабрику, завод..." ("Новороссийский телеграф", 1877, 10 февраля, No 603).
Большую цитату из "Старых воспоминаний" привел С. А. Венгеров в статье "Николай Алексеевич Некрасов" ("Неделя", 1878, 19 марта, No 12, стр. 393-394).
Февральский выпуск "Дневника" был сочувственно принят критиками и читателями. Даже А. М. Скабичевский, в 1877 г. весьма критически относившийся к "Дневнику", с симпатией процитировал мысли Достоевского о Левине и Власе (Заурядный читатель. Мысли по поводу текущей литературы. Повесть г-на Незлобина "Weltschmerzen" (см. "Русский вестн<ик>", No 2) и моя попытка заставить г-на Незлобина покраснеть посредством выдержки из "Дневника" Достоевского (см. "Дневник писателя"). -- БВ, 1877, 11 марта, No 68). Взволнованно о глубоком впечатлении, произведенном на них этими же страницами февральского номера, писали Достоевскому Н. С. Лесков и А. Л. Боровиковский (см. ниже, стр. 351--352).
Глубокий критический разбор февральского выпуска появился через три года во второй статье Г. И. Успенского о Пушкинской речи Достоевского -- "Секрет" (ОЗ, 1880, No 6). Успенский уделил здесь много места обстоятельному анализу содержания §§ 3 и 4 его второй главы ("Злоба дня в Европе", "Русское решение вопроса"). Успенский отдал должное глубине анализа исторически сложившегося положения дел в Западной Европе 1870-х годов, последовательности и точности социально-критической мысли Достоевского. Сделав ряд выписок из "Дневника", Успенский резюмирует: "Вот положение вещей в Европе, положение историческое, вполне объясняющее неизбежность борьбы не на живот, а на смерть, между двумя борющимися сторонами, уже ставшими в боевую позицию. Г-н Достоевский обстоятельно объясняет, почему ни та, ни другая сторона не могут уступить, почему вопрос не может быть поставлен на нравственную почву. Все эти объяснения в европейском решении вопроса о злобе дня <...> основаны на исторически сложившемся положении вещей, очерк которого г-н Достоевский приводит в начале статьи именно для того, чтобы читателю было понятно, почему дело решится так, а не иначе" (Успенский, т. VI, стр. 440). Высокую авторитетность критической оценке Успенского придало то, что она принадлежала автору "Выпрямила" и "Больной совести" -- человеку, которому было "в подробности известно мучительно-тягостное положение злобы дня" не только в России, но и в Европе (там же, стр. 442).
Но Успенского, естественно, многое не могло удовлетворить в предлагаемом Достоевским решении вопроса. "Покуда дело идет о злобе дня в Европе, -- четко определяет Успенский причины своего критического отношения к идеологическим тезисам и высокой проповеди Достоевского, -- автор вполне последователен <...> Но как только дело касается России, никакого положения нет, а прямо, с первой строки, начинаются ни на чем не основанные прорицания, указания, ребусы, шарады <...> отвлеченная (хотя и очень искусная) проповедь о самосовершенствовании. Ни о положении вещей в данную минуту, ни о прошлом, из которого оно вышло, нет ни одного слова <...> На каждом шагу задаешь себе вопросы: какую такую злобу дня разрешу я, если, подобно Власу, буду с открытым воротом и в армяке собирать на построение храма божия? Если ту же, какая в Европе, то почему же там дело должно кончиться дракой, а не Власом? Если другую какую-нибудь, русскую злобу, особенную, то какую именно?" (там же, стр. 440--441).
Успенский указывает на главную причину неизбежных противоречий в теориях и проповедях Достоевского-публициста -- недостаточную трезвость его аналитической мысли: "Не определяя "положения" вещей, не объясняя его, решительно невозможно давать советов о том, что нужно делать, невозможно . предсказывать, прорицать, учить и наставлять, не рискуя впасть в противоречия и свести самую горячую проповедь на ничто. И таких противоречий можно найти у г-на Достоевского не мало" (там же).