Тут собрались лица, рассуждающие о Восточном вопросе.
Но скажу заранее, что Левин искал бога. Эта черта важна в дальнейшем, как увидит читатель.
Он убегает в леса и рощи и даже сердится, мало того, даже факт, что он давно знал и на что мужик Федор только навел его мысль. Тут выразился народный дух во взгляде на преступника и на ненормальность обществ<енных> отношений.
Искать ли ненормальности в этом отъединении от всего человечест<ва> в целой массе. {Он убегает ~ в целой массе, вписано на полях. }
1/4 имения. Ибо всё так и делается. Но я чувствую, что я только затемняю.
Хотя это только 100-тысячная копия, но она уже есть, уже дана.
Я объяснял его золотыми фраками. Я уже всё буду говорить наивно, прямо, что такое золотой фрак. Вместо всяких разъяснений возьмем пример.
<Июль--август, гл. II, § IV>
Теперь, когда я выразил мои чувства, может быть, поймут, как подействовало на меня отпадение такого автора, отъединение его от русского всеобщего и великого дела, от правды и истины и парадоксальная ложь, возведенная им на народ. Конечно, всё это выражено лишь в лицах героев романа, но с тем вместе видно, что и автор теряет свою художественную объективность и что он и сам заодно с своими героями, поддакивает им и направляет их. Так как я пишу искренно, то признаюсь уж во всем: я, было, всё приписал золотому фраку, вот тому самому золотому фраку, о котором я написал в прошлом No Дневн<ика>. Но написал я тогда еще далеко до прочтения книжки и еще даже до появления ее, {и еще даже до появления ее вписано. } а об авторе еще и слухов тогда почти {тогда почти вписано. } не имел. Я написал тогда по поводу любителей турок и проч<его>. Разговор же о турках, приведенный мною, происходил буквально (точно ведь напророчил) в то время, когда я вел этот разговор, отчасти совершенно {отчасти совершенно вписано. } такие же мысли и размышления уже печатались в одной из москов<ских> типографий в 8-й части "Анны Карениной". Но кончить сначала о золотом фраке: вот что я написал о золотом фраке. {вот что ~ фраке, вписано. } Про этот золотой фрак мне пришла первая наглядная мысль, вероятно, еще лет тридцать тому назад, во время путешествия в Иерусалим, "Исповеди", "Переписки с друзьями", "Завещания" и последней повести Гоголя. Мне всю жизнь потом представля<лся> этот не вынесший своего величия человек, что случается и со всеми русскими, но с ним случилось это как-то особенно с треском. Шли слух<и> { Было: Еще задолго шли слухи} -- и вот пошло. Вероятнее всего, что Гоголь сшил себе золотой фрак еще чуть ли не до "Ревизора".
Даже самые щекотливые вещи улеглись там так, что сердит<ься> и {сердит<ься> и вписано. } приписывать чему-нибудь трудно. Тем не менее щекотливые вещи там есть и хорошо, { Было: много бы я дал} если б их там не было.