Да наконец, хотя бы эта способность самоосуждения, которая проявляется на Руси с такой беспощадно-страшной силой, не доказывает ли, что самоосуждающие способны к жизни? Не в русском характере иметь такой узкий национальный эгоизм, какой нередко встретить можно у англичанина, у немца, у француза. Так ли народ наш привержен к своим обычаям, поверьям, своему быту, как, например, англичанин к своим учреждениям... Не потому русский народ слишком крепко держится своего, что оно свое, а потому, что он не слыхал ничего лучшего, потому что всё другое, рекомендованное ему со стороны, он нашел худшим... Он потому и держится своего, что оно лучшим ему кажется из всего, что он слыхал и видал. А вот посмотрите, с какой настойчивостью отстаивает англичанин свои университеты, хотя и сознает, что их устройство далеко расходится с современными понятиями. Ему дорог английский метод воспитания и образования не потому, чтобы он считал его лучшим из всего, что он знает в этом отношении, а потому, что это свое. Или посмотрите на ту сальную иногда сентиментальность, с какою немец рассуждает о своей полиции или своих Rath'ах, {советниках (нем.). } и о превосходстве немецкой нации пред другими. Вот француз, который постоянно толкует о славе нации, о своих национальных учреждениях, о военных своих подвигах, потому только, что заговори он иначе, он изменил бы своей славной нации. Но узкая национальность не в духе русском. Народ наш с беспощадной силой выставляет на вид свои недостатки и пред целым светом готов толковать о своих язвах, беспощадно бичевать самого себя; иногда даже он несправедлив к самому себе, -- во имя негодующей любви к правде, истине... С какой, например, силой эта способность осуждения, самобичевания проявилась в Гоголе, Щедрине и всей этой отрицательной литературе, которая гораздо живучее, жизненней, чем положительнейшая литература времен очаковских и покоренья Крыма.
И неужели это сознание человеком болезни не есть уже залог его выздоровления, его способности оправиться от болезни... Не та болезнь опасна, которая на виду у всех, которой причины все знают, а та, которая кроется глубоко внутри, которая еще не вышла наружу и которая тем сильней портит организм, чем, по неведению, долее она остается непримеченною. Так и в обществе... Сила самоосуждения прежде всего -- сила: она указывает на то, что в обществе есть еще силы. В осуждении зла непременно кроется любовь к добру: негодование на общественные язвы, болезни -- предполагает страстную тоску о здоровье.
И неужели отрицание наше кончится только одним разрушением? Неужели на месте полуразрушенных зданий ничего не воздвигнется и это место останется пустым пожарищем?.. Неужели мы настолько задохнулись, настолько замерли, что нет надежды на наше оживление? Но если в нас замерла жизнь, то она несомненно есть в нетронутой еще народной почве... это святое наше убеждение.
Мы признаем в народе много недостатков, но никогда не согласимся с одним лагерем теоретиков, что народ непроходимо глуп, ничего не сделал в тысячу лет своей жизни, не согласимся, потому что излишний ригоризм нигде не уместен... Если друзья будут о нем такого мнения, то что же останется для его недоброжелателей?
ПРИМЕЧАНИЯ
1
В двадцатом томе Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского публикуются: 1) статьи и заметки из журналов "Время" (1862--1863) и "Эпоха" (1864--1865); 2) пять записных книжек и тетрадей Достоевского 1860--1865 гг., материалы которых тесно связаны по содержанию с его публицистической и редакторско-издательской деятельностью первой половины 1860-х годов. Подотовительные материалы, планы и наброски художественных произведений из указанных книжек и тетрадей, напечатаны в томах I (планы переработки "Двойника"), III, IV (заметки к "Запискам из Мертвого дома") и V, а потому в настоящем томе не повторяются; отдельные заметки из тех же книжек и тетрадей, не имеющие творческого характера (дневниковые записи, перечни денежных расходов, долгов, различного рода подсчеты и др.) будут воспроизведены в одном из последующих томов.
В отделе "Приложения" печатаются: 1) редакционные объявления "Времени" и "Эпохи" (1862--1865); 2) редакционные примечания из обоих журналов за тот же период.
Редакционные объявления и примечания в обоих журналах в наибольшей своей части принадлежат Ф. М. Достоевскому (так, он является автором всех редакционных объявлений и примечаний, появившихся в "Эпохе" после смерти M. M. Достоевского, -- см. стр. 417). В остальных случаях автором их является его старший брат или в некоторых отдельных случаях -- другие постоянные сотрудники журнала. Когда авторство Ф. М. Достоевского по отношению к редакционным документам и примечаниям не вызывает сомнений, это отмечается (а в необходимых случаях и специально аргументируется) в примечаниях. Здесь же отмечаются случаи, когда у нас есть основания полагать, что объявления и примечания написаны M. M. Достоевским или когда они могут быть с равным основанием приписаны любому из двух редакторов "Времени" и "Эпохи" (или могли быть плодом их коллективного труда). В последнем случае составители комментария и редакция данного издания ограничиваются соображениями о большей или меньшей вероятности участия Ф. М. Достоевского в их написании. Редакция не ставила своей непременной задачей каждый раз во что бы то ни стало однозначно решить вопрос об авторе того или иного редакционного примечания (как и в предыдущем томе), считая эту задачу в ряде случаев и неразрешимой и бесплодной в научном отношении, -- там, где речь идет о небольших по объему примечаниях, нейтральных по тону и не имеющих сколько-нибудь яркой индивидуальной окраски, примечаниях, выполнявших к тому же в журнале скромные технические и информационные цели. Тем не менее независимо от того, кто был автором каждого редакционного объявления или примечания, мы сочли целесообразным собрать их в настоящем томе за период с 1862 по 1865 г. все -- так же, как это сделано в т. XIX для объявлений и примечаний 1861 г., поскольку все эти документы в той или иной мере отражали общую согласованную точку зрения обоих редакторов "Времени" и "Эпохи" и представляют интерес для уяснения общих принципов их редакционно-издательской деятельности. К тому же, независимо от авторской принадлежности, они, как правило, дают дополнительный материал для понимания определенной стороны взглядов Достоевского-художника и мыслителя.
Не публикуются в настоящем томе, как и в предыдущем, те немногочисленные анонимные статьи "Времени" и "Эпохи" за соответствующие годы, которые с определенной долей вероятности могут быть приписаны Достоевскому, но пока не могут, по мнению редакции, быть атрибутированы ему более уверенно: статьи эти будут помещены в одном из последующих томов, в разделе "Dubia".