— Да ведь это безбожнейшее коварство, если так! — прошептал Павел Александрович, глупейшим образом смотря в глаза Настасье Петровне.
— Да вы только послушайте, и не то еще услышите.
— Да где же слушать?
— Да вот нагнитесь, вот в эту дырочку...
— Но, Настасья Петровна, я... я не способен подслушивать.
— Эк, когда хватились! Тут, батюшка, честь-то в карман; пришли, так уж слушайте!
— Но, однако же...
— А не способны, так и оставайтесь с носом! Вас же жалеют, а он куражится! Мне что! ведь я не для себя. Я и до вечера здесь не останусь!
Павел Александрович скрепя сердце нагнулся к щелочке. Сердце его билось, в висках стучало. Он почти не понимал, что с ним происходит.