— Ну да, я буду смотреть им пря-мо в ли-цо, — пробормотал князь, закрывая глаза.
«Однако он совсем раскис, — подумала Марья Александровна. — Только слова терять!»
— Князь, вы встревожены, я вижу это; вам непременно надо успокоиться, отдохнуть от этого волнения, — сказала она, матерински нагибаясь к нему.
— Ну да, я бы хотел немно-го по-ле-жать, — сказал он.
— Да, да! Успокойтесь, князь! Эти волнения... Постойте, я сама провожу вас... Я уложу вас сама, если надо. Что вы так смотрите на этот портрет, князь? Это портрет моей матери — этого ангела, а не женщины! О, зачем ее нет теперь между нами! Это была праведница! князь, праведница! — иначе я не называю ее!
— Пра-вед-ни-ца? c'est joli...[41] У меня тоже была мать... princesse...[42] и — вообразите — нео-бык-новенн-но полная была жен-щина... Впрочем, я не то хотел ска-зать... Я не-мно-го ослаб. Adieu, ma charmante enfant!..[43] Я с нас-лажде-нием... я сегодня... завтра... Ну, да все рав-но! au revoir, au revoir![44] — тут он хотел сделать ручкой, но поскользнулся и чуть не упал на пороге.
— Осторожнее, князь! Обопритесь на мою руку, — кричала Марья Александровна.
— Charmant! charmant! — бормотал он, уходя. — Я теперь только на-чи-наю жить...
Зина осталась одна. Невыразимая тягость давила ее душу. Она чувствовала отвращение до тошноты. Она готова была презирать себя. Щеки ее горели. С сжатыми руками, стиснув зубы, опустив голову, стояла она, не двигаясь с места. Слезы стыда покатились из глаз ее... В эту минуту отворилась дверь, и Мозгляков вбежал в комнату.