Ф. М. Достоевский. А. Г. Достоевская. Переписка - Достоевский Федор

Что же касается Анны Григорьевны, то письма мужа были для нее драгоценнее всего творчества Достоевского . По словам ее подруги М. Н. Стоюниной, "с письмами Достоевского она не расставалась ни днем, ни ночью и всюду их с собой возила". {Стоюнина М. Н. Мои воспоминания о Достоевских . Публикация Р. В. Плетнева. -- "Новое русское слово", Нью-Йорк, 1955, 1 мая, No 15709.} А. Измайлову она с гордостью говорила: "Может быть, самое интересное в наследстве Федора Михайловича -- его письма ко мне. <...> В письмах <...> он так преувеличивал мои достоинства и не замечал недостатков, как это часто бывает с любящими, что мне казалось, это должно было остаться между нами, чтобы меня не обвинили в безмерном честолюбии, в любви к рекламе и т. д. <...> Он видел во мне то, чего, разумеется никто не видел, и это преувеличение любви поначалу мне было так странно, ну, как было бы странно, если бы кто-нибудь стал называть вас "вашим сиятельством". Нужно ли говорить, что эти письма были и есть моя величайшая радость и гордость, что я читала и перечитывала их сотни раз". {Измайлов А. А. У А. Г. Достоевской (к 35-летию со дня кончины Ф. М. Достоевского ) . -- "Биржевые ведомости", 1916, 28 января, No 15350.}

Анна Григорьевна тщательно подготовила письма Достоевского к публикации, подвергла их строгой цензуре, зачеркнув, а в иных случаях даже вычистив резинкой особенно интимные места. Снабдила письма комментарием. Оставила распоряжение в книжке "En cas de ma mort ou d'une maladie grave": "Письма Федора Михайловича ко мне, как представляющие собою чрезвычайный литературный и общественный интерес, могут быть напечатаны после моей смерти в каком-либо журнале или отдельною книгою... Желательно, чтобы письма были напечатаны в хронологическом порядке. Если нельзя напечатать целиком, то можно бы было напечатать лишь письма, относящиеся к Пушкинскому празднику". {Письма Ф. М. Достоевского к жене. М., 1926, стр. IV--V.}

Анна Григорьевна оказалась права: письма Достоевского к ней -- единственный в своем роде литературный памятник жене. В них личность Анны Григорьевны предстает в отраженно-восторженном, идеальном свете. Именно таким воспринимается ее образ русским и зарубежным читателем. Показательны в этом смысле слова японского профессора Кохэя Тани: "Перед войной, в 1935 г., я, впервые в Японии, осуществил полный перевод "Писем к жене" Достоевского с оригинала, а после войны, внеся необходимые поправки, выпустил в двух томах, большим тиражом. Благодаря этим "Письмам" японский читатель может сегодня в полной мере представить себе, какой она была, Анна Григорьевна <....> ее облик, и то, какой глубоко любящей женой она была, и то, что, в известном смысле, она была единственным и самым лучшим сотрудником Достоевского в его литературной работе, -- всем тем, что японец понимает под словом "совершенная жена и мудрая мать"". {Цит. по: Бурсов Б. Личность Достоевского . -- "Звезда", 1970, No 11, с. 117.} Письма Достоевского -- "супружеские", страстные, что, кстати, вовсе не мешает им быть чистыми и целомудренными. С годами страстность даже возрастает, заставляя особенно часто Анну Григорьевну прибегать к резинке. Достоевский и от жены требовал откровенности, внушал ей, что в супружеских отношениях видит вовсе не одну только грубую и материальную сторону: "Не говори, Аня, что эта мысль слишком матерьальна; тут не одна матерьяльность. Мысль, что это существо мое, всецело, не хочет от меня обособляться и даже спит со мной в одной постели, -- эта мысль ужасно действует" (No 146), "Ты скажешь, что это только одна сторона и самая грубая. Нет, не грубая, да от нее, в сущности, и все остальное зависите (No 207). Достоевский сетовал на то, что Анна Григорьевна не желает или неспособна ("по неопытности") его понять, ожидал от нее таких же "супружеских восторгов", и когда она уступала ему и сообщала о "соблазнительных" снах, которые ей случалось увидеть, очень радовался, хотя и не доверял искренности таких писем. Чаще, однако, Достоевский был недоволен сухим и, так сказать, официально-семейным, сдержанным тоном "прюдствующей" Ани: "Слишком уж коротко пишете-с" (No 30), "присылаешь письма довольно постные" (No 202). В тех же случаях, когда Анна Григорьевна, охваченная какими-то подозрениями или минутным женским капризом, искусственно вызывала моментально вспыхивавшую у Достоевского ревность, он ей посылал в ответ странную и хаотическую смесь из неистовых любовных признаний и упреков в неискренности, неверности, жестокости. Впрочем, она и сама была подстать Достоевскому : болезненно ревновала его к умершей жене -- М. Д. Исаевой {В дневнике А. Г. Достоевской очевидна неприязнь ее к Марии Дмитриевне: "Сегодня Мы говорили, -- стенографирует она,-- о его прежней жизни и Марии Дмитриевне и толковал, что ей непременно следует поставить памятник. Не знаю, за что только?" -- "Литературное наследство", т. 86. М., 1973, с. 197.} и Аполлинарии Сусловой и в первые годы супружества, и гораздо позднее, когда все "соперницы" Анны Григорьевны отодвинулись в область воспоминаний и художественно преломились в творчестве Достоевского (Полипа "Игрока", Настасья Филипповна и Аглая "Идиота"). Некоторые простодушные признания юной "стенографки" в дневнике 1867 г. рассказывают, до каких пароксизмов доходила ее ревность. Записка, оказавшаяся, как потом выяснилось, вовсе не от "одной особы" (Аполлинарии Сусловой.-- Авт.), вызывает нервный припадок у Анны Григорьевны: "Значит, ему не хотелось показать записку, значит, ее не следовало мне показать. Меня это до такой степени поразило, что я начала плакать, да так сильно плакала очень редко, я кусала себе руки, сжимала шею, плакала и просто не знала, боялась, что сойду с ума. <...> Я плакала бог знает как и страдала невыносимо. Одна мысль об этой подлой особе, которая меня, вероятно, не любит, что она способна нарочно ему отдаться для того, чтобы только насолить мне, зная, что это будет для меня горько, и вот теперь, должно быть, это действительно и случилось, и вот они оба считают, что могут обманывать меня, как прежде обманывали Марию Дмитриевну". {"Литературное наследство", т. 86, с. 179.} Таких "романов" не сочинял и Достоевский , как известно, включивший в "Братья Карамазовы" маленький трактат о ревности. Нам неизвестны письма А. Г. Достоевской 1867 г., но "Дневник" сполна заменяет их отсутствие: он откровеннее, искреннее, простодушнее, наивнее писем и тем более "Воспоминаний", в которых много идеализации и часта фигура умолчания. Понятно, что в отличие от писем мужа, опубликование которых ей было желательно и лестно, Анна Григорьевна так настаивала на уничтожении стенографических дневников в упоминавшейся книжке "En cas de ma mort ou d'une maladie grave": "...мне бы вовсе не хотелось, чтоб чужие люди проникали в нашу с Ф. М. семейную интимную жизнь. А потому настоятельно прошу уничтожить все стенографические тетради".

Вычеркнув все то, что сочла неудобным для всеобщего ознакомления, "прюдствующая" Анна Григорьевна в неприкосновенном виде оставила традиционные "формулы" любви, которыми так изобилуют письма "вечного мужа" к "бесценному и бесконечному другу" Ане. В первом сохранившемся письме Достоевский еще довольно сдержанно обращается к ней, возлагая надежды на будущее. Затем звучит варьирующийся, но постоянный мотив сближающей его и "милого ангела" разлуки. Вдали от жены Достоевский с некоторым удивлением обнаружил, что процесс их "сростания" начался и даже существенно продвинулся. Конечно, этот процесс не был ни мирным, ни безболезненным. Напротив, первые годы совместной жизни были тяжелым испытанием, особенно для Анны Григорьевны. Достоевского всегда преследовали материальная нужда и нескончаемая литературная каторжная работа, но никогда он так часто и близко не приближался к черте, отделяющей бедность от нищеты, как во время затянувшегося "свадебного" путешествия по Европе. Если к этому добавить эпилепсию Достоевского , его сумрачный и мнительный характер, беременность Анны Григорьевны, увлечение Достоевского рулеткой, смерть первенца -- дочери Сони, то невольно можно ужаснуться, даже не читая стенографических дневников -- этих уникальнейших личных документов, в которых необыкновенно подробно и открыто регистрируются мельчайшие события семейной жизни. Бесконечные ссоры из-за пустяков, взаимное недоверие, взаимные оскорбления. Конечно, все ссоры заканчивались примирениями, ничего чрезвычайного и особенного тут нет, но сама форма дневников обусловила монотонность повторений, к тому же Анна Григорьевна придавала мелким неприятностям и ссорам почти трагическое значение. А с другой стороны, точно передавая все узкосемейное, она редко заносила в свои подробные и обстоятельные дневники то, что выходило за пределы их личной жизни, даже тогда, когда это, казалось бы, диктовалось необходимостью. "Потом вечером у нас обыкновенно идут разговоры,-- повествует, строго соблюдая хронологическую последовательность, Анна Григорьевна,-- так, вчера мы говорили о Евангелии, о Христе, говорили очень долго. Меня всегда радует, когда он со мной говорит не об одних обыкновенных предметах, о кофее, да о сахаре, а также "когда он находит меня способной слушать его и говорить с ним и о других, более важных и отвлеченных предметах" {"Литературное наследство", т. 86, с. 197.}. Тщетно искать в дневниках, что именно говорил Достоевский о "важных и отвлеченных предметах", в данном случае по крайней мере названы темы бесед, в других -- и этого нет. Не больше "отвлеченных предметов" и в письмах Анны Григорьевны: они или коротенькие информационные сообщения, или отчеты мужу (иногда пространные) о состоянии семейных дел, причем, и, конечно, по настоянию мужа, преобладает рассказ о детях, подробнейший, иногда живой и остроумный. Для Достоевского письма жены жизненно необходимы, хотя бы они были слишком краткими. Но когда Анна Григорьевна отступала от обычного делового, сдержанного стиля, он искренне радовался и, не скупясь на похвалу, всячески превозносил эпистолярный дар жены: "Твоими же письмами я любуюсь и читаю их с наслаждением, и говорю про себя каждый раз: какая она у меня умница. Я, например, пишу 8 страниц и всего не выскажу, а у тебя на 4-х все прекрасно высказано, все что надо, дельно, толково, ничего лишнего, ум в понимании, что именно надо сказать непременно, и тонкость чувства. Ты именно догадалась, что мне очень будет приятно читать про разговоры детей. Кроме того ты мне пишешь милые слова и говоришь, что любишь (если не обманываешь)" (No 65).

Впрочем, Достоевский не так уж много требований предъявлял к письмам Анны Григорьевны. Он больше настаивал на регулярности переписки .

Достоевский часто любил возвращаться к этапам семейной жизни, как бы расставляя вехи и подводя итоги, анализируя свое отношение к Анне Григорьевне обычно в восторженном, приподнятом тоне, давая ей самые лестные оценки: "Друг ты мой, целые 10 лет я был в тебя влюблен и все crescendo, и хоть и ссорился с тобой иногда, а все любил до смерти" (No 167), "...я сам здесь, не только по ночам, но и днем думаю здесь о моей царице и владычице непомерно, до безумия. <...> Я как в бреду, боюсь припадка" (No 197) и т. д. Анна Григорьевна, должно быть, навсегда запомнила слова мужа, сказанные ей в 1867 г. в минуту крайнего раздражения: "...Федя очень злопамятный нынче стал, он меня долго упрекал и потом обидел, сказав, что считал меня 10 из 100, а я оказалась 100 из 100". {Там же, с. 183.} Приведенное в дневнике арифметическое рассуждение Достоевского означало лишь то, что он ее отнес к разряду самых обыкновенных женщин, к "золотой середине". А девять лет спустя Достоевский напишет Анне Григорьевне в ответ на ее жалобы и "самокритику" целый трактат-опровержение: "Дорогая моя, радость, с чего ты взяла, что ты "золотая середина"? Ты редкая из женщин, кроме того что ты лучше всех их. Ты и сама не подозреваешь своих способностей. Ты ведешь не только целый дом, не только дела мои, но и нас всех, капризных и хлопотливых. <...>Сделай тебя королевой и дай тебе королевство, и клянусь тебе, ты управишь им как никто -- столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности" (No 154). Аналогичны по духу и тону восторженные, несколько экзальтированные слова Достоевского и в других письмах.

Достоевский остро переживал вечные материальные бедствия семьи, бремя которых с ним мужественно разделяла подлинная "хозяйка" дома Анна Григорьевна. Огорчало Достоевского , что он так и не смог обеспечить будущее детей, мысль об этом омрачала и его последние дни. Столь же горько было ему видеть, как мало он смог дать в материальном смысле своей "царице", "владычице", "повелительнице", "королеве": "Ах, родная моя, у меня сердце болит по тебе; я здесь перебрал все, как ты мучилась, как ты работала -- и для какой награды? Хотя бы мы денег получили больше, а то ведь нет, и если есть что так разве еще в надежде на будущий год, а это журавль в небе. <...> Я мечтаю о будущей зиме: поправилась бы здоровьем в Руссе и, переехав в Петербург, уж больше не будешь мне стенографировать и переписывать, я это решил, а если будет много подписчиков, то непременно возьмешь помощницу..." (No 148). Так в 1876 году, и точно так же было раньше и позднее: все те же надежды, мечты и, все те же журавли в небе. Иногда немного лучше, иногда хуже. Но в тяжелом и обременительном труде Анна Григорьевна обрела счастье и высший смысл жизни. После смерти Достоевского пришло материальное благополучие, но она почувствовала не радость, а скорее обиду на странные гримасы судьбы, вручившей ей наконец синицу, но слишком поздно.

Достоевский редко и скупо писал родственникам и ближайшим друзьям о своей семейной жизни. Как видно из этих немногих писем, далеко не со всеми своими сомнениями он знакомил "врученное ему богом" юное существо, видимо, чтобы не испугать и без того весьма растерявшуюся Анну Григорьевну. Об итогах первого года супружеской жизни, не щадя себя (откровенный и жесткий самоанализ) и очень выгодно обрисовывая Анну Григорьевну, не скрывая нисколько своих тревог и даже удивляясь тому, что мрачные предчувствия пока не оправдались, он писал А. Н. Майкову. Оказывается, Достоевский уезжал в Европу "с смертью в душе", уверенный, "что нравственное влияние заграницы будет очень дурное", совершенно не полагался и на себя ("Характер мой больной, и я предвидел, что она со мной измучается"), т. е. предчувствовал неизбежную катастрофу (II, 26). {Все ссылки на сочинения и письма Достоевского даются в сокращенном виде (римская цифра -- том, арабская -- страница). Цитируются по следующим изданиям: Достоевский Ф. М. Полное собрание художественных произведений. Т. I--XIII. Под ред. Б. Томашевского и К. Халабаева. М.--Л., 1926--1930; Достоевский Ф. М. Письма. Т. I--IV. Под ред. А. С. Долинина. Л.--М., 1928--1959.} Катастрофы не произошло, все, что "мерещилось", не осуществилось благодаря Анне Григорьевне, которая "оказалась сильнее и глубже", чем он "знал", "рассчитывал", "думал". И все же: "я <...> и до сих пор не спокоен" (II, 26). Неуверенный, пессимистический тон письма понятен: слишком мало еще прошло времени, чтобы можно было делать окончательные выводы, но надежда, вера в будущее, несомненно, заметно возросли. Три года заграничной жизни вдвоем, "один на один" сцементировали супружеский союз настолько прочно, что Достоевский уже смело мог писать брату Андрею Михайловичу о наладившихся отношениях вопреки тяжелым внешним обстоятельствам, огромной разнице в возрасте и его мрачному характеру ( Достоевский , как всегда, трезв и беспощаден в самооценках, с легкостью способен доходить и до крайнего самоуничижения): "Я уж три года, без малого женат и очень счастлив, потому что лучшей жены, как моя, и не может быть для меня. Я нашел и искреннюю, самую преданную любовь, которая и до сих пор продолжается" (IV, 292). Тон спокойный и безмятежный. Констатируется факт, но ведь он вовсе не обычен -- совершилось, собственно, "чудо", на которое Достоевский не смел надеяться. В дальнейшем Достоевский почти не касается в переписке с "чужими" своих семейных дел. Лишь изредка промелькнет: "Без жены -- без детей я жить не могу" (IV, 300). Невольно вырвавшееся признание в письме к М. П. Погодину -- как бы случайная цитата из очередного послания к Анне Григорьевне. К ней он, правда, писал эмоциональнее, красноречивее. Вот одно из "типичных" обращений Достоевского к жене: "Я, мой ангел, замечаю что становлюсь как бы больше к вам всем приклеенным и решительно не могу уже теперь, как прежде, выносить с вами разлуки. Ты можешь обратить этот факт в свою пользу и поработить меня теперь еще более, чем прежде, но порабощай, Анька, и чем больше поработишь, тем буду я счастливее" (No 152). Достоевский в первое время благословлял разлуку. Теперь разлука мучительна, невыносима, отравляет жизнь, обостряет мнительность и подозрительность, поминутно рождая страхи и мрачные предчувствия.

Идеализировал ли Достоевский Анну Григорьевну? Конечно, как любящий, более того, -- "влюбленный" муж. Возможно, что иногда преднамеренно льстил, чувствуя, что ей это будет приятно. В их, жизни было то своеобразное нервное устойчивое равновесие, которое устраивало и Достоевского и Анну Григорьевну. В письмах Достоевского много "детского", непосредственного, да и Анна Григорьевна отвечала ему тем же, идя навстречу его капризам и требованиям. Поступала она так вовсе не потому, что была женщиной "домостроевских" понятий. В ее отношении к мужу было что-то от материнской любви к "блажному" и капризному, но дорогому ребенку. Впрочем, они оба стоили друг друга. Достоевский написал ей совершеннейшую истину, проясняющую главную сущность их союза: "Ты тоже мое дитя, да еще иногда блажное, а я твое и тоже блажное" (No 194). Они вечно ссорились и мирились, драматизировали обычные житейские факты и, не уставая, обменивались любовными признаниями, остро переживали семейные трагедии и радости, тщетно бились над материальным устройством жизни. Словом, как тонко определила Стоюнина, "жили душа в душу, обожание даже у них какое-то взаимное было". {Стоюнина М. Н. Мои воспоминания о Достоевских .} Конечно, Достоевский находил в Анне Григорьевне и "недостатки": мнительность, гордость, нервозность ("нервы и нервы, не хуже моих"), но они, кажется, только необходимо оттеняли, с его точки зрения, совершенство. {Анну Григорьевну, как и Достоевского , часто мучали предчувствия бед. Телеграмма, которую принесли вскоре после грустного письма мужа, производит в ней настоящее нервное потрясение: "... я страшно закричала, заплакала, вырвала телеграмму и стала рвать пакет, но руки дрожали, и я боялась прочесть что-нибудь ужасное, но только плакала и громко кричала" (No 58). В других письмах рассказывается, как остро она переживала ошибочное газетное известие о серьезной болезни Достоевского (NoNo 132 и 134).} Единственно, к чему Достоевский не мог относиться спокойно,-- это постоянно мерещившаяся ему недоверчивость Анны Григорьевны. Он часто упрекал ее в скрытности, тайнах, секретах, нежелании быть с ним полностью откровенной. Требовал Достоевский непременно полной откровенности и, естественно, часто, ее не обнаруживая, раздражался, язвил, упрекал: "Опять тайны, опять вечные секреты. Не можешь ты никак удостоить меня полной откровенности. Списываешься и соглашаешься с червонными валетами, а от мужа все еще тайны и секреты" (No 212). Тут же и упрек, вовсе не заслуженный Анной Григорьевной, благоговейным образом относившейся к его письмам: "Ты читаешь мои письма наскоро и не дочитываешь даже может быть" (No 212). Но таких упреков в письмах Достоевского немного, и они больше характеризуют его самого, чем Анну Григорьевну.