Кавелин в своем открытом письме к Достоевскому попытался избежать ошибок других критиков и специально выделил объективность и беспристрастность избранной им позиции, упрекнув Достоевского и его противников в неумении вести спор. "Наши русские споры, -- писал он, -- отравлены, при самом их начале, тем, что мы редко спорим против того, что человек говорит, а почти всегда против того, что он при этом думает, против его предполагаемых намерений и задних мыслей. Оттого наши споры почти всегда переходят в личности <...> Объективный смысл слов и вещей в наших глазах имеет мало значения; мы всегда залезаем человеку в душу". {Кавелин К. Письмо Ф. М. Достоевскому , с. 433.} Кавелин не только попытался встать на точку зрения Достоевского , но и очень высоко оценил насущность, вековечность и серьезность поставленных им нравственных задач. Не относя Достоевского всецело к славянофилам, он признал, что поднимаемые им этические вопросы (особенно мощная проповедь нравственного самоусовершенствования) есть развитие некоторых сильных и наиболее симпатичных сторон славянофильства, ставившего "На первый план вопрос о внутренней, духовной, нравственной правде, о нравственной красоте, забытой и пренебреженной". {Там же, с. 440.}
Кавелин без труда уловил противоречия в Пушкинской речи, вежливо осудил ответ Достоевского Градовскому, но и с последним во многом не согласился. Критическая часть его статьи отличается строгой логичностью и объективностью возражений. Но что касается обещанной им "новой правильной постановки вопроса о нравственности", то она ему решительно не удалась. На этой почве слишком заметно превосходство Достоевского , давно уже почти всецело сосредоточившегося на этических проблемах и перебравшего множество самых изощренных вопросов и ответов. Достоевский поставил под сомнение жизненность и справедливость формул и категорий, выдвинутых Кавелиным. Аргументация писателя: ваши категории -- еще не жизнь, с которой вы, старец, претендующий на роль учителя общества, давно уже утратили связь. С их помощью не разрешить ни один из страшных вопросов века. Ваши доводы слишком холодны и абстрактны, и они в сущности безнравственны, так как оправдывают любые поступки. Ваш тезис: нравственный поступок -- это такой поступок, который соответствует убеждениям человека, -- сомнителен и неверен. Этому тезису Достоевский противопоставляет парадокс: "... иногда нравственнее бывает не следовать убеждениям, и сам убежденный вполне сохраняя свое убеждение, останавливается от какого-то чувства и не совершает поступка. <...> Это единственно потому остановился он, что признал остановиться и не последовать убеждению -- поступком более нравственным, чем если б последовать". {"Литературное наследство", т. 83, с. 676.} Достоевский вовсе не согласился и с иллюстрациями Кавелина: Орсини, Шарлотта Кордэ, великий инквизитор, причисленный католической церковью к лику святых. Все эти примеры, по мнению Достоевского , только говорят против Кавелина. Инквизитор безнравствен "уже тем одним, что в сердце его могла ужиться идея о необходимости сожигать людей", причисление же его католической церковью к лику святых никоим образом не авторитетно для Достоевского . {Там же, с. 675.} Вопросы, обращенные к Кавелину, ставятся с необыкновенной силой, и они часто неотразимы: "Проливать кровь вы не считаете нравственным, но проливать кровь по убеждению вы считаете нравственным. Но, позвольте, почему, безнравственно кровь проливать?". {Там же, c. 695.} И, наконец, "педагогическое" резюме: Кавелин ("отец") с его путаными понятиями о нравственности и аристократически-нигилистическим отношением к народу ничего не может дать современной молодежи ("детям"), которые честнее "отцов",и, не веря их формулам и категориям, "переходят прямо к делу". {Там же, с. 680.}
С неменьшей силой, но короче и не пускаясь в сотый раз в привычные рассуждения отверг Достоевский и суждения Кавелина о русском народе и его "психее". Кавелин резонно упрекнул Достоевского в идеализации одних народных черт и полном забвении других. Но, не ограничившись этим, он вообще уничтожил проблему национальной самобытности русских. Он не видит ничего, что бы отличало русский народ от европейских народов, кроме печальных азиатских "добродетелей" и младенческих, неустоявшихся понятий, говорящих о юности не нашедшей еще себя нации. Отвергая мнения Достоевского как иллюзию, гордыню и самообольщение, Кавелин пренебрежительно-высокомерно рассуждает о народе, имеющем тысячелетнюю историю. Этот взгляд сверху, традиционный и узкий, побудил Достоевского создать следующий типический образный портрет Кавелина: "Освободили крестьян отвлеченно, русского мужика не только не понимая, но и отрицая, жалея его и сочувствуя ему как рабу, но отрицая в нем личность, самостоятельность, весь его дух". {Там же, с. 680.} Возражая Кавелину, Достоевский по обыкновению нередко преувеличивает: Кавелин, конечно, не крепостник, он скептик, рационалист, но ненависти к народу в его статье нет. Да и сам писатель, отвечая запальчиво Градовскому, значительно отошел от высокого смысла слов о скитальце в Пушкинской речи и тем более от ее особого примирительного тона. Своими дополнениями и резкими филиппиками в ответе Градовскому он не только не разъяснил ее содержания, но, пожалуй, даже несколько затемнил его.
Полемика вокруг Пушкинской речи переросла границы пушкинского праздника, под конец утратив всякие следы юбилейности. Она вылилась в серьезный, принципиальный спор по всем центральным злободневным проблемам, четко отразив идеологический, нравственный, эстетический уровень русского общества в сравнительно благополучную, спокойную минуту и выявив беспочвенность и утопичность призывов к всепримиримости и всеединению. Не единение ждало русское общество и не мирный особенный путь развития, а все углубляющееся размежевание и очередная реакция. Пушкинская речь и вызванная ею полемика стали, пожалуй, самым заметным общественным событием 80-х годов. Вскоре исчезла сама возможность такой свободной, широкой дискуссии, да и возможность такого мирного, неофициального, негосударственного праздника. "Мирное торжество! -- восклицал Г. Успенский. -- Торжество в честь человека, который знаменит тем, что писал стихи, повести, -- когда же это видывали мы все, здесь на торжестве присутствующие, когда видывала это Москва?". {Успенский Г. И. Собр. соч. Т. 9, с. 79.} Вершиной необычного на Руси торжества стала речь Достоевского . О ней существует огромная литература -- критическая и мемуарная. Бережно сохраненные Анной Григорьевной письма Достоевского эмоционально и ярко освещают "закулисную" сторону Пушкинского праздника, предысторию знаменитой речи, рассказанную (и в очень личном плане) самим оратором. Неожиданный "литературный" конец семейной хроники и -- в отличие от трагических финалов таких романов Достоевского , как "Идиот" и "Бесы", -- счастливый и торжественный.
С. В. Белов, В. А. Туниманов.
ПРИМЕЧАНИЯ
Письма Ф. М. Достоевского к А. Г. Достоевской и письма А. Г. Достоевской к Ф. М. Достоевскому печатаются по подлинникам, хранящимся в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина, Институте русской литературы АН СССР и Центральном государственном архиве литературы и искусства. Описание этих писем дано в книге "Описание рукописей Достоевского " (М., 1957, с. 163--182, 370--377).
Всего в настоящем издании печатается 164 письма Ф. М. Достоевского к А. Г. Достоевской и 75 писем А. Г. Достоевской к Ф. М. Достоевскому . Все письма Ф. М. Достоевского к А. Г. Достоевской уже дважды печатались, впервые в издании: Достоевский Ф. М. Письма к жене. Предисл. и примеч. Н. Ф. Бельчикова. Общая ред. В. Ф. Переверзева. М.--Л., 1926 -- и втррично в четырехтомном издании "Писем" Ф. М. Достоевского под ред. А. С. Долинина. Две телеграммы Ф. М. Достоевского , вошедшие в настоящее издание, были впервые напечатаны в 3-м томе "Писем" Ф. М. Достоевского (от 5 июля 1875 г.)и в книге: Гроссман Л. П. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского . М.--Л., 1935 (от 17 июля 1877 г.).
Письма А. Г. Достоевской , за исключением нескольких, печатаются в настоящем издании впервые.
Часть переписки Ф. М. Достоевского и А. Г. Достоевской не сохранилась, а три письма Ф. М. Достоевского к жене (29 апреля 1871 г., 6 июля 1877 г., 16/28 августа 1879 г.) воспроизводятся по копиям, сделанным А. Г. Достоевской . Автографы этих трех писем не сохранились.