В чем тайна успеха Достоевского , успеха невиданного и прочно сохранившегося в памяти современников? Причин много. Главнейшая -- в острой злободневности речи. Причем злободневность ее не была назойливо прямолинейной, она вошла в речь сразу, незаметно и, что особенно существенно, неразрывно слилась с главной темой: о великом и пророческом значении личности и творчества Пушкина. Просто и без рисовки начал Достоевский юбилейную речь, "совершенно так, как бы разговаривал с знакомыми людьми..." -- передавал свои впечатления Г. Успенский, подчеркивая превосходство тихой речи Достоевского над юбилейно выспренными, утомляюще торжественными выступлениями других ораторов. "Просто и внятно, без малейших отступлений и ненужных украшений, он сказал публике, что думает о Пушкине как выразителе стремлений, надежд и желаний той самой публики, которая слушает его сию минуту, в этом же зале. Он нашел возможным, так сказать, привести Пушкина в этот зал и, устами его, объявить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске". {Успенский Г. И. Собр. соч. Т. 9. М., 1957, с. 91, 92.}
В Пушкинской речи не так уж много совершенно новых идей, ранее не встречавшихся в произведениях Достоевского . Но, конечно, совершенно оригинальны и не имеют аналога в творчестве Достоевского тональность и композиция речи: Достоевский не статью писал, а готовил речь -- слово к пестрой и не слишком в большинстве своем доброжелательно расположенной публике, собиравшейся чествовать его противника -- Тургенева. Сохранились черновики речи, ее варианты: они говорят о том, как тщательно готовился Достоевский сразиться с противниками на "поле битвы". Много весьма ценных наблюдений и вполне оригинальных мыслей Достоевский не включил в речь: они украсили бы статью, но им не место в речи, где необходимы четкость и определенность мысли, а отступления только мешают, излишнее же количество аналогий и фактов утомляет, сбивая с толку слушателя. Требовалась строгая последовательность изложения и та простота, что исключает опрощение и упрощение мысли. Лично-интимный, сердечный тон речи также очень способствовал ее успеху. Главный оппонент Достоевского , Тургенев, не согласившись с основными идеями речи, найдя их фальшивыми и ложными (впоследствии-- в тот день он целиком разделил восторг публики), отдал должное ее, так сказать, внешним, формальным достоинствам: "...очень умная, блестящая и хитро искусная при всей страстности речь <...> была действительно замечательная по красивости и такту". {Тургенев И. С. Письма, т. XII (кн. 2), Л., 1968, с. 272.}
Критиков речи Достоевского , однако, не так уж интересовало риторическое искусство писателя, их занимали центральные идеи речи, направление мысли оратора. И тут взгляды современников разошлись буквально по всем основным пунктам, они придавали самый различный смысл словам Достоевского о скитальце, смирении, всемирной отзывчивости, очень разно их оценивая и обвиняя писателя в том, что он дал повод для недоразумений и толков, не пожелав заявить свою мысль яснее и проще. Но Достоевский тут повинен нисколько н" больше своих оппонентов. Они -- даже самые тонкие и талантливые -- услышали то, что хотели услышать, пропустив неугодное. Так, Страхов выделил призыв к смирению, Г. Успенский сначала почти не заметил его, а потом истолковал очень отлично и от К. Леонтьева, и от Кавелина. Некоторую роль сыграли и лагерные антипатии: не случайно самые резкие отзывы о речи появились в либерально-западнических органах -- журнале "Вестник Европы" и газете "Страна". В других журналах единодушие отсутствовало. Не было его в "Отечественных, записках", где точка зрения Успенского, как бы потом ни разъяснял и исправлял он ее, оставалась все-таки особенней и еретичной, противостоящей мнению Щедрина и Михайловского. Не было согласия и в журнале "Дело", и в славянофильском лагере.
Ничего "нашего" в речи Достоевского не нашел Победоносцев, дипломатично посоветовавший ему познакомиться с недоброжелательной статьей Леонтьева, в которой правильное, церковное православие Победоносцева противопоставлялось красному, еретическому Достоевского . У И. Аксакова было больше оснований торжествовать и радоваться, но он безмерно преувеличивал славянофильские тенденции речи. Спокойной и догматичной критике подверг речь Достоевского другой видный славянофил, А. И. Кошелев. Почтительный и доброжелательный тон его статьи лишь яснее оттеняет несогласие Кошелева с центральными идеями речи. Кошелев отказывается видеть в Пушкине поэта-пророка, считая, что пророком в русской литературе можно назвать одного Хомякова; не согласился Кошелев и с тем, что "всемирная отзывчивость" есть "главнейшая способность" русской национальности. Не понравилось ему вообще все то, что говорилось о "всемирности" и "всечеловечности", Затем Кошелев выписал, как самые удачные, слова о русском скитальце, особенно порадовавшись "фантастическому деланию", но истолковал их так произвольно, что и это согласие в конечном счете стало еще одним несогласием. Как мечтательность, не свойственную народу, присущую оторвавшейся от почвы интеллигенции, осудил Кошелев стремление ко "всемирному счастью". Он писал: "Стремление к осуществлению мечтательных затей не составляет свойства русского духа; напротив, как произведение нашей оторванности от народа, нашего искусственного одиночества и всей окружающей нас обстановки, оно составляет принадлежность только меньшинства русских людей, хиреющих и чуть-чуть не безумствующих". {Кошелев А. Отзыв по поводу слова, сказанного Ф. М. Достоевским на Пушкинском торжестве. -- "Русская мысль", 1880, октябрь, с. 6.} Кошелев похвалил как раз те слова, которые вызвали крайнее неудовольствие Г. Успенского (еще резче Михайловский -- "змеиная насмешка") и упреки во "всезаячьих" свойствах, и произвольно придал иронический смысл другим, поразившим Успенского созвучием с его собственными мыслями и тоской. Словом, славянофил Кошелев тоже увидел мало "нашего" в речи Достоевского и вежливо, но твердо усомнился вообще в ее славянофильском духе.
Упреки из стана "своих" Достоевский воспринимал особенно болезненно. Не только, оказывалось, не получилось всеобщего примирения, но даже ближайшие, по убеждению Достоевского , друзья и союзники не проявили ожидаемого им энтузиазма, а с холодным рассудком, бесстрастно-критически восприняли самые сердечные идеи речи. Полемика показала ясно и недвусмысленно, что содержание речи, ее смысл, главные идеи, тон целиком не удовлетворили никого именно потому, что никак не укладывались в рамки какого-либо одного направления.
Среди полемических выступлений современников Достоевский выделил статьи К. Леонтьева и К. Кавелина. Достоевского возмутили "православные" аргументы К. Н. Леонтьева, а в статье К. Д. Кавелина писатель увидел только западнически-либеральные искажения дорогих ему идей.
К. Леонтьев в большой статье о Пушкинской речи в основном сосредоточился на критике ее ведущих положений. Он увидел в ней ересь и шаг назад по сравнению с "Братьями Карамазовыми". Достоевский , прочитав статью, вернул в свою очередь К. Леонтьеву обвинение в ереси. Богословский спор Достоевского и Леонтьева важен потому, что в его "подкладке" лежат ясные социальные, политические и этические проблемы. Леонтьев отвергал любые демократические и либеральные идеи XIX в., считая, что Россию необходимо "подморозить".
Консерватизм К. Леонтьева -- злой, отвергающий с презрением любые уступки и компромиссы, -- имел законченно пессимистический, апокалиптический характер. Надежд на какие-либо улучшения в будущем у него никаких, они, считает Леонтьев, вредны и противоречат догмам истинно православного христианства. "Терпите! Всем лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли -- вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите". {Леонтьев К. Собр. соч. Т. 8. М., 1912, с. 189.} Поэтому гармония, проповедуемая Достоевским , -- вредна и ересь, другое дело -- "реально-эстетическая гармония", наиболее яркое выражение которой Леонтьев видит в "борьбе двух великих армий". Война, горе, страдание, разорение, телесные наказания, зло в "гармоническом" равновесии с добром -- полезны и необходимы, а в основе всей этой "идиллии" лежит страх божий в живописном сочетании со страхом перед властями земными. Вот начало премудрости и идеал Леонтьева. Понятна отсюда ненависть его к современным учениям антинационального эвдемонизма, гармониям, гуманности и всякой "mania democratica progressiva".
К. Леонтьев выразил свое неудовольствие гуманистическими идеями Достоевского , осудил "розовое христианство" писателя. Свои возражения на речь Достоевского он изложил, ничем не погрешив против логики и нигде не покинув стези реакции. Любопытно, что, исходя из совершенно противоположных идеалов и преследуя другие цели, К. Леонтьев совпал отчасти в некоей общей пессимистической точке с другим оппонентом Достоевского -- либералом и западником Кавелиным. Кстати, в своей статье Леонтьев согласился с рядом упреков Достоевскому из "Вестника Европы", в том числе и с обвинениями в гордыне и национальном самохвальстве, идеализации "смирения". Неудивительно, что соприкоснулись усталый скептицизм Кавелина и "суровый и печальный пессимизм" Леонтьева. Вот весьма типичные отрывки из письма Кавелина Достоевскому . "Не личное самосовершенствование, а, наоборот, разнузданность, своеволие лиц, необращение ими внимания на пользы и нужды других возвели условия правильного общежития в общественные идеи и формулы". {Кавелин К. Письма Ф. М. Достоевскому . -- "Вестник Европы", 1880, ноябрь, с. 452.} Еще: "Я <...> утверждаю, что человеческие общества только в виде редкого исключения, и то одни только добровольные, могут состоять из одних лиц нравственных, живущих только по внушению совести; огромное большинство человеческих обществ, напротив, состояли, состоят и во веки веков будут состоять из небольшого числа людей, живущих по внушениям внутреннего сознания правды и неправды; масса же людей везде и всегда поступают согласно с требованиями общества и его законов по привычке или из расчета и личных выгод; наконец, всегда будет более или менее и таких людей, которых удерживает от грубых нарушений общественного закона только страх наказаний...". {Там же, с. 453.}
Ответ Достоевского Кавелину (знаменитая тирада О государстве) широко известен. При всем утопизме точку зрения писателя отличает гораздо большее доверие к человеческой природе. Вечное "государственное" равновесие, исповедуемое Кавелиным, ему в такой же мере чуждо, как и "религиозное" равновесие Леонтьева. Если же его вера и идеалы окажутся ошибкой, то и в таком случае Достоевский не намерен соглашаться ни с "историческими" доводами Кавелина, ни с религиозными Леонтьева: "Это жгучее чувство говорит: лучше я останусь с ошибкой, с Христом, чем с вами". {"Литературное наследство", т. 83. М., 1971, с. 676.} Конечно, со своим Христом -- не леонтьевским. К. Леонтьев прямо обвинил Достоевского в злоупотреблении Христовым именем и несколько раз повторил, что оно и не ново и вполне "западно", как и мечта о гармонии. К. Леонтьев справедливо называет те идеи, учения, произведения, к которым близка речь Достоевского своими демократическими, социал-утопическими, народническими и розово-религиозными тенденциями. Ой по праву упоминает славянофилов 40--50-х годов и Тютчева, Беранже, Фурье, Ж. Санд, Прудона, Кабе, Гюго, Гарибальди. Утопический и проповеднический характер речи Достоевского отмечали и другие критики. Эти широкие аналогии, чаще всего назывные, далеко не всегда обязательные, иногда просто произвольные и случайные, помогают действительно выяснить некоторые важнейшие идейные и жанровые источники речи и точно схватывают одну ее немаловажную особенность: сочетание различных, нередко полярно противоположных тенденций, которые Достоевский стремится соединить в мирном синтезе. В сочетании разнородного идеологического материала кроется, может быть, основная причина бросающейся в глаза разноголосицы критических мнений.