Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах
Том двадцать седьмой. Дневник писателя за 1877 год. Сентябрь--декабрь. 1880. Август
Л., "Наука", 1984
ГАВАНЬСКИЕ ЧИНОВНИКИ В ДОМАШНЕМ БЫТУ, ИЛИ ГАЛЕРНАЯ ГАВАНЬ ВО ВСЯКОЕ ВРЕМЯ ДНЯ И ГОДА
(Пейзаж и жанр) Ивана Генслера. Библиотека для чтения. Ноябрь и декабрь 1860
Если не ошибаемся, это первое произведение г-на Генслера. Может быть, он и прежде писал и печатал, но так как внимание и читателей и критики остановилось на "Гаваньских чиновниках", то да позволено будет лам считать их его первым произведением. Нам очень хочется, чтоб эта статья, повесть, рассказ, -- как бы мы ни назвали их, читатель, мы назовем их неверно, потому что это не рассказ, не повесть и не статья; автор называет свое произведение пейзажем и жанром; пусть будет по его воле и так, -- нам очень хочется, чтоб этот пейзаж и жанр были первым произведением. От первых произведений настоящих талантов веет всегда такою свежестию, и конечно уж наш журнал не встретит холодно и безучастно первую попытку начинающего дарования.
Но не одними же и похвалами. Похвала вещь приторная, сладкая: к концу ее, если можно. В последнее время ее отмеривали некоторым нашим талантам такими пудами, подавали им ее чуть не на лопатах, так что и им должна претить она, а читателям и подавно. Будем лучше бранить, другими словами -- говорить правду. Правда в большей части случаев принимается у нас за чистейшую брань. Попробуйте, например, сказать ... ну хоть г-ну X., одному из известных наших писателей, что прославленный роман его не выдерживает критики, что герой его утрирован, что весь роман растянут и, несмотря на прекрасные детали, скучен; что героиня его хороша и привлекательна только в романе, благодаря той неопределенности очертаний, которая выпала на долю литературы как искусства, но что в жизни героиня эта пренесноснейшее существо, сущее наказание своего мужа. Прибавьте к этому похвалы некоторым второстепенным лицам, некоторым прекрасным страницам. Сделайте всё это, сделайте это как можно мягче и деликатнее, и известный литератор скажет, что его обругали, а неизвестные рецензенты накинутся на вас и скажут, что вы поднимаете скандал, что рассчитываете на успех скандала, что для скандала вы отца родного не пощадите и т. п. Угодно доказательств? Вот одно.
В прошлогодней январской книжке "Светоча" был напечатан разбор известного романа г-на Гончарова "Обломов". Разбор был прекрасно написан г-ном А. Милюковым, но в нем, в разборе то есть, была высказана известная доля правды, высказана чрезвычайно умеренно и прилично. Многие находили даже этот разбор уж слишком умеренным. Но "Санкт-Петербургские ведомости", эта пила-рыба, этот шакал {Пила-рыба постоянно идет за китом, шакал за львом. Да не сетуют на нас "Отечественные записки" за такое сравнение, тем более, что, умалчивая, мы сравниваем их с китом и львом нашей журналистики. До мнения же газеты нам нет никакого дела: она не самостоятельная газета.} "Отечественных записок", сейчас заподозрили в этом другой умысел, сейчас обвинили новый журнал в желании скандалом привлекать к себе подписчиков да, помнится, упомянули также и отца родного. Точно и в самом деле нельзя сказать откровенно большому писателю правду о его произведении? Увы, читатель! Не знаем, как далее, но до сих пор этого было нельзя. Правда считалась чем-то колючим, хуже терна или шиповника. Высказать правду -- значило сделать себе в известном писателе врага, а его имя стоит в объявлении. Он не даст обещанной статьи и снесет ее туда, где об нем говорят всё неправду. А его статьи, роман, повесть -- могут дать подписчиков. На одпой чашке весов правда, нелицеприятие, честность убеждения, на другой -- драгоценная статья и, может быть, подписчики. Гораздо выгоднее говорить неправду, как можно больше неправды. Это раз. А с другой стороны, у нас в литературе всё так перезнакомилось и перекумилось, что сказать правду уж стало просто совестно. Смолчать тоже неловко. Известный писатель написал, положим, роман. За несколько месяцев до печати уж он прочел его вам и тем уже обязал вас сделать о нем отзыв. О нем уж пущены фельетонистами слухи в публике. Прошу покорно не говорить о нем, когда вы чуть не каждый день встречаетесь с автором, который смотрит вам в глаза, как кредитор должнику. А если роман в самом деле не совсем обыкновенный, так и совесть покойна. И начинается взмыливанье или, как говорит один очень милый господин, муссированье нового громадного произведения, и до того взмыливают и до того муссируют, что это взмыливанье отзывается наконец и в Сибири и на Кавказе и даже в Остзейских провинциях, где, как известно, живут немцы, печатающие по-русски.
В нашей литературе происходит теперь то же, что в наших деревнях, где все до того перероднятся и перекумятся, что становится невозможен никакой брак. Все парни и девки родня друг другу! Поп не венчает. Это обстоятельство не мешает, впрочем, говорить в деревнях друг другу правду, и иногда самую горькую.
И как нашим литераторам не надоест восхищаться друг другом, добро бы еще за рюмкою вина, когда человеку так хочется всем восхищаться, а то на печатных страницах! Когда пишешь для печати... не поэму конечно, а просто критику или разбор, поневоле становишься и хладнокровнее и обдуманнее. Казалось бы, вовсе не до дифирамбов, -- нельзя!