Бывают и такие истории. Большому писателю, от разных посторонних восхищений, случается иногда обмолвиться, то есть написать просто дрянь, какую-нибудь выспреннюю ерунду, повесть в форме французской "провербы", в которой кавалер к дама, оба в перчатках, разговаривают всё о чувствах да, положим, о недостатках светского воспитания -- одним словом, дичь. И эта-то дичь у журналистов идет наперебой, кто больше даст, и наконец достается той или другой счастливой редакции, которая за нее платит такую громадную сумму, что на один печатный лист драгоценной рукописи можно было бы устроить двадцать воскресных школ.
Хорошо еще хоть потом спохватятся и увидят, что заплатили груды золота, виноват, ассигнаций не за громадное произведение, а за доморощенное дрянцо, и намекнут на это в которой-нибудь из последующих книг, чтоб хоть сердце сорвать. Это еще хорошо и очень мило со стороны редакции. А по большей части так и остается. Как прокричали вначале, впопыхах, так и остается и слывет себе очень обыкновенное произведение громадным. Всего интереснее тут положение публики. Читая в газетах и журналах восторженные толки о новом произведении, встречая в них новые русские слова, переделанные из собственных имен громадного произведения, и затверживая наизусть фамилии новых русских типов, публика не знает, что и подумать. Взмыливанье и муссирование начинает действовать. Книгу журнала рвут, читают, скучают и удивляются громадности нового литературного явления. Читали ли вы когда-нибудь, читатель, комментарии на Шекспира или на вторую часть Гетева "Фауста"? Если читали, то вам, вероятно, приходила в голову, точно так же как и пишущему это, такая мысль, что Шекспиру и Гете конечно и не снились никогда те красоты и намерения, которыми так щедро оделяют их комментаторы. Точно так же и нашему большому писателю никогда не снились те толки, догадки, разъяснения, какие ходят в публике по поводу его произведения. После таких печатных толков, после такого типографического муссированья и читать-то нельзя так, как обыкновенно читаются немусспрованные вещи. Так уж настроены умы всех, что в каждой фразе видят нечто необыкновенное, намек на нечто таинственное, сокровенное. А не будь всех этих печатных толков, не будь этой насильственной подготовки умов, громадное произведение прошло бы, может быть, незамеченным.
Говоря это, мы вовсе не намерены уличать публику в легкомыслии, в податливости на все печатное. Напротив, мы думаем, что это прирожденная и самая прекрасная, самая уважительная из черт всякой публики. Без этой черты публика немыслима. Это не отдельная личность, от которой можно было бы требовать хладнокровного обсуждения. Это тысячеголовое существо, которое тогда только и живет, когда увлекается; тогда только в нем есть залог всякого прогресса, когда его всё трогает, всё шевелит, когда оно бросается с жаром на то, что ему указывают его передовые деятели.
Не велика беда и в том, если эти передовые деятели сами увлекаются, что иногда и бывает. Для нас всегда были дороги честные увлечения, и если мы будем спорить с ними, то всегда с уважением. Мы сами не раз и не два будем увлекаться и горячо увлекаться. Журнал -- не книга; журнал может ошибаться, и непременно ошибается, если он только журнал в настоящем значении этого слова, то есть истолкователь минуты, настоящей минуты, минуты, в которой мы с вами живем, читатель. Одна книга не ошибается, потому что пишется не под обаянием ми-путы, а уже относится к ней критически.
Не затем также завели мы речь, чтоб порицать наши журналы за то, что они увлекаются. Пусть увлекаются, но увлекаются всем, что достойно увлечения, а не исключениями только. Досадны не увлечения, а то, что увлечения эти пристрастны и небескорыстны. Возьмем пример: в публике в конце прошлого года, да и теперь часто, лишь только речь зайдет о литературе, слышатся такие фразы:
-- Читали вы "В ожидании лучшего" В. Крестовского?
-- Читал.
-- Ну, что?
-- Прекрасно! Замечательное произведение.
А между тем об этом замечательном произведении никто еще из наших больших журналов не сказал ни одного слова. А роман В. Крестовского есть явление, которое не прошло бы незамеченным ни в одной литературе, а в нашей, если взять в соображение нашу относительную бедность, такие романы должны бы производить огромное впечатление. Ничуть не бывало. Журналы наши молчат, как будто это и не их дело. Читающая публика без их руководства оценила это прекрасное произведение и зачитывалась им.