Отчего же это?
Неужели оттого, что у г-на Крестовского нет связей, кружка, хлопальщиков и приятелей, готовых превозносить каждую печатную строку?
Едва ли. Мы еще не утратили веры в некоторую искренность нашей журналистики и думаем, что кроме этой есть и другие причины некоторым необъяснимым молчаниям нашей критики. Главнейшая из них -- рутина. Привыкли к двум-трем авторитетам, -- об них и говорят, на них только и обращают внимание. Право, подумаешь, что всякое новое имя в тягость нашей критике и она заранее боится тяжелой ноши. Да и прежними прославленными уже ею именами она начинает уже как будто скучать, тяготиться, и ее увлечения, о которых мы упоминали, становятся всё реже и реже. В последнее время у нас в литературе царствовала какая-то безмятежная монастырская тишина и чинность. "Отечественные записки" разбирали всё учебники да летописи, за что им, вероятно, были благодарны несколько ученых и несколько специалистов. Поместили было они у себя знаменитую статью г-на Дудышкина "Пушкин как народный поэт", но лишь только увидали, что статья производит шум и толки, как сейчас же поспешили стушеваться. Продолжения статьи не являлось. Так у нас боится журналистика настоящего времени всякого шума и говора. Одно из двух: или г-н Дудышкин был убежден в верности своего взгляда на Пушкина, или нет. Если нет, то зачем же было и ставить такое дерзкое положение; если да, в чем мы и не сомневаемся, то зачем же было так робко стушевываться? Почему не выдержать храбро и честно всех возражений, почему не принять всей битвы, которая неминуемо должна была возродиться от вопроса, поставленного так круто и смело, и выйти из этой битвы или победителем или ... ну, хоть побежденным, и почему в последнем случае в этом публично не сознаться? Наконец, даже стушевываясь, почему было публично не сознаться в том, что, дескать, обмолвился человек, поспешил? В таком сознании нет, по нашему мнению, ничего унизительного. Самые умные люди ошибаются, и мы даже думаем, что больше всех ошибаются -- умные люди. Они так много живут умственною жизнию, что соблазны к ошибкам у них на каждом шагу и на каждой минуте. Одни золотые думают о себе, что они непогрешительны и, как Юпитеры, не могут ошибаться. Так почему же было не сознаться и предпочесть скандал такому сознанию? А рутина на что же? Ошибаться такому серьезному и ученому журналу, как "Отечественные записки"? -- Подите!.. "Русский вестник", журнал серьезный, мало занимается литературою. Довольно уже и того, что он напечатает в год одно замечательное беллетристическое произведение. Критики у него нет, или, может быть, он сам не хочет иметь ее -- не знаем. Он редко вступает в полемику, но зато дарит русской публике Бонмера и очень любит де Молинари. Вопрос об общине расшевелил было его, но ненадолго. В серьезную полемику вступил он с г-жою Евгениею Тур, но тут дело шло о личных нуждах и интересах, и потому, кроме улыбки и некоторого недоумения, эта полемика ничего не возбудила. Один "Современник", постоянно чувствовавший себя не в своей тарелке посреди такого чинного сонма серьезных и глубокомысленных изданий, прорывался по временам, как будто ему уж становилось невмочь, и напоминал нам, что у нас хоть какая-нибудь да есть литература...
Рутина, общепринятые правила играют еще важную роль в нашей журналистике. К числу таких правил относится, например, одно нелепейшее: не говорить ничего о другом журнале. Но есть ли возможность какая-нибудь не говорить, когда в журналах заключилась теперь вся наша литература. Книг нет или их очень мало. Вместо книг являются только праздные сонники и т. п. книжонки. Поневоле приходится ограничиться серьезному журналу разбором учебников и чисто специальных сочинений, как делают это "Отечественные записки", или вовсе отказаться от критики, как "Русский вестник". Таким образом и молчат наши журналы один о другом до тех пор, пока не разбудят их новые произведения наших двух-трех знаменитостей. Тогда молчание прерывается и начинается взмыливанье. Тогда как будто какой-то лозунг раздается по всей литературе: за перья, господа, за перья! И перья точно трещат, как будто обрадовавшись, что вот наконец отведут они свою душеньку и вдоволь наговорятся о новом произведении.
Не говорить о журналах... но почему? Конечно нехорошо говорить, когда этот говор поднимается из целей нелитературных, как это и было прежде, в конце сороковых годов, когда были в моде так называемые журнальные обозрения. Эти обозрения обозревали большею частию задние дворы наших тогдашних журналов и конечною целью имели подписчиков. В пятидесятых годах они начали падать. "Русский вестник" нанес им окончательный удар. С тех пор они остались в прежнем виде в одних "C.-петербургских ведомостях". Мир праху их; пусть они и не воскресают, а остаются там, где еще уцелели.
Но как же не говорить о журналах, когда в каждом из них в течение года помещаются вещи или весьма талантливые или спорные? Как не остановиться на них критике? Бог знает, явятся ли еще эти вещи отдельными книгами. И почему не говорить и не писать о журналах, если цель этого писания будет чисто литературная, а не карманная. Последней же цели в настоящее время и быть не может. Теперешнюю читающую публику уж не обманешь прежними "журнальными обозрениями". Настали другие времена, и читатели начинают требовать от журналов серьезных убеждений, честности приговоров и неподкупности их...
Что касается до нас, то мы будем останавливаться на каждом замечательном произведении, в каком бы журнале оно ни явилось, точно так же как на каждой спорной статье, и будем спорить со всеми и обо всем. Читатели наши увидят, что мы не придерживаемся никаких партий, никаких личностей. За немногими исключениями мы уважаем все серьезные издания, потому что все они или по крайней мере большая часть их стремится к одной цели: к прогрессу нашего общества. И именно потому, что уважаем их, и будем спорить с ними: с противником, которого не уважаешь, нечего и связываться.
Пора наконец сознать, что человека или издание можно уважать и тогда, когда он или оно исповедуют противные мнения и убеждения. {Конечно, если только эти убеждения не посвящены споспешествованию и распространению тьмы.} Например, мы глубоко уважаем "Русский вестник" за честность, прямоту и главное -- храбрость своих убеждений, хотя нисколько не согласны с ним во многом.
Итак, будем ошибаться, увлекаться и бранить "Гаваньских чиновников" г-на Генслера, то есть говорить о них правду, насколько эта правда сознана нами в настоящую минуту.
Г-н Генслер знает Гавань, как свои двадцать пальцев. Даже лучше. Он может не знать всех жилок, всех суставов, всех нервов своих двадцати пальцев (а может быть, и знает, если, например, он доктор), но в Галерной гавани он знает наперечет не только всех чиновников, чиновниц и их потомков, он знает даже, какое варево бывает у них на столе в конце и начале месяца; он знает все, что они делают во всякое время года, днем и ночью; мало того, он знает, какие у них коты, кошки, коровы, куры, иногда лошади, подчас стрекозы, под осень утки, ночью клопы, днем блохи. Он всё у них высмотрел и всё изучил. Даже котов, кошек, клопов, кур, уток он, кажется, знает лучше, чем самих чиновников и чиновниц прелестной Гавани. Много места было ему высказать свое знание в двух номерах "Библиотеки для чтения". И он воспользовался этим местом нельзя сказать чтоб с большой экономией. Он заставил-таки нас запастись терпением, но мы всё читали; по временам нам становилось скучно, но мы всё читали, потому что вдруг мелькнет прелестная сценка, живо схваченная картинка и вполне вознаградит нас за скуку. Беспрестанные переливания из пустого в пустое, частые повторения одного и того же заставляли нас иногда зевать, и широко зевать, но вдруг явится какой-нибудь кот или ворона какая-нибудь, и зевота унималась. Кого не рассмешит и еще более не порадует вот хоть такое место: