— Право бы, вам лучше… заснуть, — пробормотал было ошеломленный Птицын.
— Он же еще и угрожает! — проговорил сестре вполголоса Ганя.
— Заснуть! — крикнул генерал: — я не пьян, милостивый государь, и вы меня оскорбляете. Я вижу, — продолжал он, вставая опять, — я вижу, что здесь всё против меня, всё и все, Довольно! Я ухожу… Но знайте, милостивый государь, знайте…
Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться. Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.
— Да что я сделал ему? На что он жалуется? — вскричал Ипполит, скаля зубы.
— А разве не сделали? заметила вдруг Нина Александровна; — уж вам-то особенно стыдно и… бесчеловечно старика мучить… да еще на вашем месте.
— Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас именно, лично, но…
— Это винт! — кричал генерал: — он сверлит мою душу и сердце! Он хочет, чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с кашлем… и умирающий от злобы и от неверия… И зачем тебя Гаврила перевел сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!
— Да полноте, трагедию завел! — крикнул Ганя: — не срамили бы нас по всему городу, так лучше бы было!
— Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу тебе, а не обесчестить тебя!