Генерал Бельмар был тотчас же после этого письма выключен из службы. Военный министр немедленно потребовал от начальников дивизий сведений о настроении войск ввиду нынешних обстоятельств, и в присланных к нему донесениях, как уверяют газеты, заявлено, что в армии господствует сильное нерасположение к реставрации (то есть, другими словами, к Национальному собранию).

Вот явление бесспорно новое. Никогда еще армия французская не "рассуждала", а только слушалась своего начальства, как и следует хорошей армии, и похвально делала. Для чего генералу Бельмару понадобилось вдруг заявить о том, что он не признает воли Национального собрания в случае воцарения графа Шамборского? Дождался бы факта и благородно бы вышел в отставку, не заявляя и не трубя заранее. Не значит ли это, что армия захотела "сметь свое суждение иметь"? Генерал Бельмар 20 бесспорно хотел подать пример. Итак, пусть французы не очень-то надеются на штыки маршала Мак-Магона и на спокойствие. Если, с одной стороны, власть Мак-Магона, продленная на 10 лет, будет бесспорно началом -- уже не цезаризма -- а настоящего военного деспотизма (правительства, еще не испытанного Франциею в самом чистом его состоянии), то письмо Бельмара -- не есть ли начало pronunciamiento. Этого недоставало еще несчастной Франции! Это, однако же, в порядке вещей: военный деспотизм непременно должен вести за собою начало pronunciamiento.

<5 ноября 1873 г.>

В Германии почти вся печать, и даже официозные прусские газеты, с радостию приняли известие о падении надежд французских легитимистов на восстановление "законной монархии". Письмо графа Шамборского считается в Германии как окончательное и уже вековечное устранение всякой дальнейшей попытки легитимистов. Ближайшим образом эта радость немецкой прессы мотивируется тем, что, -- "как мы уже и развивали это раньше, -- воцарение графа Шамборского непременно, рано или поздно, повлекло бы за собой и попытку на восстановление светского владычества папы. И так как не вступить на эту дорогу не могла бы Франция, вместе с восстановлением монархии, то в этом деле несомненно столкнулась бы с Германией, и, может быть, даже с некоторым удовольствием, несмотря на страх перед ужасным риском. Если тем объяснить теперешнее довольство немцев, то всего любопытнее, что в Германии серьезные органы могли серьезно верить не только в мимолетный успех воцарения претендента, но и в прочность этого успеха на дальнейшее время. Немцы немного слишком верят в успех "крови и железа". Нам кажется, что в настоящий кризис брожения умов и желаний во Франции -- иначе не умеем выразиться -- насилие в этой стране почти невозможно, ибо некому произвести его. То есть и нашлись бы охотники, и, что всего любопытнее, может быть, нашлось бы там и чрезвычайное большинство, искренно желающее, чтоб над ним (и даже поскорее) произведено было, в видах окончательного утверждения порядка, насилие; но в этой стране, чтобы удалось насилию, мало одной силы и даже согласия самих насилуемых. Необходим авторитет насилию, авторитет хотя бы и ненавидимый, хоть и не настоящий, но несомненный, признание действительной силы за властью. Граф Шамборский такого авторитета не имел, и вряд ли верят в его силу даже многие из его последователей. А потому, -- повторяем уже сказанное нами прежде, -- он был бы несомненно и быстро изгнан, и такой оборот дела был бы, может быть, полезнее для Франции, чем теперешнее хаотическое ее состояние, -- полезнее хоть тем одним, что одной партией стало бы меньше и возможно было бы вновь господство партии умеренных республиканцев.

Некоторые консервативные органы в Германии, наблюдая радость своих либеральных газет о неудаче претендента, как бы не верят в выставляемые либералами мотивы ее, то есть в боязнь вступления Франции на опасный путь ультрамонтанской политики. "Крестовая газета", например, возвестила прямо, что все либералы всего света между собою солидарны; что в радикализме национальности исчезают, а потому и немецкие радикалы радуются за французских, видя их удачу. Такое строгое и угрюмое обличение, может быть, не лишено справедливости. Замечание о всегдашней духовной солидарности радикалов всего мира и о повсеместной силе радикализма сглаживать национальности -- довольно верно. Любопытно, что это замечание, как бы с укором и опасением, сделано в той стране, где именно в эту минуту национальные идеи имеют такой огромный успех, где после недавнего торжества над Францией) чувство национального собою довольства дошло чуть не до пошлости, где даже наука начала отзываться чуть не шовинизмом. Неужели правда, что и в Германии уже силен космополитический радикализм? что уже и к ней стучится в двери французское учение -- коммунизм? Если Россию, чуть не с самого начала столетия, принято считать у европейских умников за грозный колосс на глиняных ногах (тогда как в сущности, если у нас что особенно здорово и цело, то это именно основание, то есть народ, на котором испокон веку утверждалась и будет утверждаться Россия) -- то неужели и к новому германскому колоссу можно уже применить, хоть отчасти, такой же отзыв?

Кстати, в Пруссии окончились выборы в прусский сейм, засвидетельствовавшие о чрезвычайном возбуждении политических партий в Германии. Прусское правительство покровительствует теперь национально-либеральным партиям разных оттенков, оттолкнув от себя совершенно партии юнкерскую и католическую. Торжество либералов на выборах оказалось несомненным, и прусское правительство, конечно, может рассчитывать в сейме на большинство. Но любопытен факт, что так называемая клерикальная партия, или, вернее, все недовольные новыми церковными законами, составили довольно сильный союз (в который вошли, например, остатки уже совершенно разбитой старой юнкерской партии, которую еще так недавно, всего несколько лет тому, правительство так поддерживало). И если сосчитать подробно все силы союзников в новом выбранном ландтаге, то клерикальная партия может рассчитывать на весьма даже сильное меньшинство. Может образоваться, таким образом, сильная оппозиция. Ландтаг открыт уже с 1-го ноября. В феврале ожидают выборов в германский рейхстаг, и клерикалы надеются на еще больший успех. Правда, в Пруссии правительство не привыкло слишком смущаться оппозициями своих ландтагов и в прежнее время преспокойно распускало их в случае нужды, а само делало свое дело. После же последних великих результатов, которых оно достигло, неуклонно делая свое дело, обаяние его только увеличилось. Особенно теперь Пруссия любит видеть силу в своем правительстве. По крайней мере, большинство высшей интеллигенции несомненно и во всем на его стороне: так продолжительно обаяние победы!

-----

В прошлом отчете нашем мы говорили, что после падения во Франции всех надежд монархической партии большинство всех фракций правой стороны, ошеломленное сначала известным письмом графа Шамборского, успело, однако же, вновь крепко соединиться и составить новый проект о продлении власти маршала Мак-Магона на 10 лет. Этот проект составлен был чрезвычайно заносчиво и носил на себе печать всей той легкомысленной и необузданной наглости, с которою действовала эта пресловутая "партия борьбы" с самой победы своей, 24 мая, до сих пор. Сначала, сейчас после письма графа Шамборского, на мгновение, возникла было мысль провозгласить которого-нибудь из Орлеанских принцев "наместником короля" и передать ему исполнительную власть. Таким образом Франция все-таки, хотя и без короля, стала бы монархиею. Всего нелепее в этом характернейшем проекте выставляется взгляд этих потерявшихся, но по-прежнему наглых людей на Францию и французов; трудно даже и сообразить, как можно было, хоть что-нибудь понимая, надеяться водворить в стране подобным ничего не разрешающим проектом мир и спокойствие? Уже одна нелепость подобного предложения в другое, более здоровое время должна бы была, кажется, повести за собою полное распадение партии, отвратить от нее здравомыслящих членов Собрания, до сих пор за нею следовавших. Но распадения не произошло, хотя проект исчез сам собою, потому что принцы Орлеанские, люди расчетливые, своего согласия на такую нелепость не дали. Тогда, бросаясь во все стороны, попробовали было пригласить в наместники королевства маршала Мак-Магона, но и маршал отклонил от себя эту честь, выставляя на вид, что нельзя ему быть наместником королевства, в котором нет короля. Таким образом и принуждены были остановиться на мысли о продлении власти маршала как главы правительства на 10 лет, а Собранию не расходиться по крайней мере еще года три. Тут честный маршал, которому, как кажется, с 24 мая власть уже успела понравиться, предложил условия, хотя и благоразумные, с одной стороны, но не отличающиеся особенною дальновидностью, с другой, так как в конце концов все-таки Францию продолжали принимать за tabula rasa {пустое месте (буквально: чистую доску) (лат.). }. Маршал потребовал, чтоб ему дали особые, определенные гарантии, на всякий случай, и если б, например, и разошлась когда-нибудь, в десять лет, настоящее Собрание и настало на его место другое, а в том обнаружилось бы радикальное большинство, то он, глава правительства, чтоб имел право тотчас же закрыть и распустить Собрание, а сам продолжать владычествовать уже без Собрания, хотя бы целых лет, неограниченно президентствуя и неограниченно восстановляя порядок. (Слишком уж нужно быть военным человеком и надеяться на свои штыки, чтобы выдумать во Франции такой неслыханный еще кунштюк.) И, однако же, проект этой неслыханной еще во Франции военной диктатуры был принят тотчас же всей правой стороной и внесен президентом комитета всех фракций правой стороны, престарелым генералом Шангарнье, в Национальное собрание в первый день его открытия, 5 ноября (н. ст.).

По прочтении предложения потребовали безотлагательного его обсуждения. Дюфор, член левого центра, не восставая против безотлагательности, потребовал лишь передачи проекта в существующую комиссию рассмотрения конституционных проектов. Правая сторона настаивала, напротив, на отсылке в новую, специальную комиссию, которую с этою целью и предлагала избрать. Пошли на голоса, и за правой стороной, как уже известно, оказалось большинство в 14 голосов.

На этом известил мы и закончили в прошлый раз наше обозрение. Между тем случилась прехарактерная вещь, по которой, уже по одной, можно бы отчасти разгадать характер теперешнего положения дед в этом потерявшем свою почву Собрании. Когда (7 ноября) Собрание разделилось на отделения, чтобы выбрать 40 членов этой отвоеванной большинством специальной комиссии для рассмотрения ею проекта Шангарнье, -- вдруг, в числе избранных 15 членов, оказалось большинство за девой стороной Собрания. Ремюза, член левого центра, недавно заявивший себя республиканцем, избран был президентом комиссии, в которую вошел как член и Леон Се, предводитель левого центра.