Во-первых, выходит, что граф Шамборский во всё время переговоров, -- и даже еще два года назад, когда к нему ездили (массами) члены Национального собрания еще только, так сказать, в гости, -- держал себя перед ними нестерпимо свысока. Граф Парижский при зальцбургском свидании, говорят, не произнес (или не посмел произнести) ни слова о политике или о каких-нибудь условиях. Все же эти рассыльные, Шенелоны и Ко, кажется, не смели и сесть перед ним. Понятно, что граф свысока молчал, если посланники не смели даже и заикнуться с ним об условиях. Не посмел заикнуться и Шенелон, даже и в этот последний раз, хотя был послан уже за самым последним словом и в самую горячую минуту, от которой зависела судьба монархии, самого графа, всей Франции и, главное, всего этого яростного и жадного "большинства", взывавшего к претенденту с последним вопросом: быть им или не быть? Прежде всего трепещущий и заискивающий Шенелон почтительнейше объявил графу, который "сделал ему честь удостоить его аудиенцией", что он явился от комитета вовсе не для того, чтобы "сметь предлагать графу какие-нибудь условия", но лишь для того, чтобы, так сказать, "почтительнейше разъяснить положение дел" (буквальные выражения отчета). Граф отвечал ему на это (конечно, самым мягким и приятным голосом), что он "никогда не имел и никогда не будет иметь мелкого честолюбия -- искать власти ради власти; но я почту себя счастливым, -- прибавил он, -- если мне удастся посвятить Франции мои силы и жизнь... Я страдал вдали от нее; ей тоже жилось нехорошо в разлуке со мною. Мы необходимы друг другу". Затем Шенелон принялся, так сказать, скользить, излагая всё то, с чем его послали и в чем так настоятельно надо было категорически согласиться. По вопросу о конституции он передал, что комитет желал бы основать свое предложение Собранию о восстановлении монархии на принципе признания королевской власти наследственной и на хартии, "не навязанной королю и не дарованной королем, но которая должна быть обсуждена совместно с королем и Собранием". (Всего удивительнее, что такие основные формулы и определения отлагались, как оказывается теперь, до такой последней минуты! Неужели в самом деле не смели заговорить об этом раньше?) Далее, проскользнув насчет таких, например, вещей, как сохранение гражданских и религиозных прав, равенства перед законом или что законодательная власть будет принадлежать совместно королю и Собранию, Шенелон тотчас же принялся извиняться. "Перечисление означенных прав, -- заявил он, -- обусловлено, конечно, не недоверием к нему, графу Шамборскому; а излагается единственно лишь для того, чтоб устранить недоумения, могущие ввести в заблуждение общественное мнение". По вопросу о знамени Шенелон пустился еще пуще извиняться и извинять комитет (Шангарнье) в том, что "обстоятельства принудили комитет решиться остановиться на следующей формуле: "Трехцветное знамя сохраняется и может быть изменено не иначе, как по взаимному соглашению между королем и собранием"". (Заметим эту формулу: это значит, что назавтра же после воцарения король с Собранием могут уничтожить трехцветное знамя, обеспечив лишь себе -- а это так легко! -- всего только" какой-нибудь один голос большинства в Собрании. Про Францию и ее согласие при этом и помину не было.) Граф "дозволил (это подлинные слова отчета) мне объясниться с почтительною свободой и удостоил выслушать с самым благосклонным вниманием". При этом не сказал ничего, но "обнаружил желание сохранить неприкосновенными в интересах страны две силы: ненарушимость своих принципов и независимость своего характера". Впрочем, чтоб смягчить, он "изволил похвалить трехцветное знамя". "Он прибавил, -- доносит Шенелон, -- что уважает привязанность армии к знамени, обагренному кровью солдат... у него никогда не было намерения унижать страну и знамя, под которым храбро сражались ее воины". (Еще бы намеренье унижать-то!) Затем граф, по уверению Шенелона, резюмировал свое решение в следующих двух пунктах: 1) граф Шамборский не требует никакой перемены в знамени до тех пор, пока власть не перейдет в его руки, и 2) он предложит Собранию сам решение, совместно с его честью, и которое удовлетворит и народ и Собрание.
С тем, в сущности, и уехал Шенелон. Это-то решение о знамени и находил комитет заговорщиков настолько удовлетворительным и могущим всех успокоить, что решился просить через особую депутацию графа поскорее подтвердить его. Но граф не подтвердил. Последовал с его стороны важнейший документ во всем этом деле, собственноручное письмо, которым он всё и покончил. Всего письма не приводим, а приводим лишь телеграфическое о нем известие, вполне, впрочем, резюмирующее значение письма. Вот что пишет граф Шенелону: "Так как, несмотря на ваши усилия, недоразумения не прекращаются, то и объявляю, что не отпираюсь ни от чего, не уменьшаю нисколько моих предшествовавших заявлений. Притязания, предъявляемые накануне моего воцарения, дают мне меру позднейших требований. Я не могу согласиться начать восстановительное и могучее царствование делом слабости. Вошло в обычай сопоставлять твердость Генриха V с ловкостью Генриха IV, но я желал бы знать, кто осмелился бы посоветовать ему отказаться от знамени Арка и Иври..." "Ослабленный сегодня (пишет граф далее), я сделаюсь бессильным завтра. Дело идет о воссоздании, на его естественных началах, общества, глубоко потрясенного, об энергическом утверждении царства законов. Необходимо возродить благоденствие внутри страны, заключить прочные союзы, особенно не опасаться употреблять силу на службу порядка и справедливости". Далее замечает граф, что граф Парижский не поставлял ему никаких условий и что от маршала Мак-Магона (этого Баярда нашего времени, как замечает граф) тоже не требовали гарантий при избрании в президенты. Франция не может погибнуть (восклицает под конец граф), потому что Христос любит еще своих франков, и "когда господь бог решился спасти народ, он блюдет за тем, чтобы скипетр справедливости был дан в руки достаточно сильные, чтобы держать его!"
Мы по-прежнему готовы написать, что "одним великодушным человеком стало на свете больше", как и заявили в одном из предыдущих наших обозрений. Отказаться от престола, чтоб не изменить своим принципам, -- бесспорно великодушное дело. Но теперь признаемся, -- так как уже сам граф высказался, -- мы немного другого мнения. Дело в том, что вряд ли претендент в самом деле отказывается царствовать. Это письмо, решившее на время его участь, намекает на иные расчеты. Нам кажется даже, что он никогда не был столь уверен, что взойдет на престол, как теперь. В своей "необходимости для Франции" он убежден более чем когда-нибудь и наверное заключает, что если и отдалится теперь на минутку его воцарение, то для него же будет выгоднее, потому что в конце концов без него не обойдутся и все-таки примут его, но уже не смея предлагать ему условия, со всеми "принципами". В силу партии своей в Национальном собрании он продолжает верить слепо. Он уверяет, что любит Францию, но, кажется, мало собственно о ней думает и, очевидно, смешивает ее с своей партией. Характерно письмо его и в том отношении, что он изъясняет в нем, наконец, и те средства, которыми, по воцарении своем, надеется спасти Францию, Эти средства -- строгость, "не бояться употреблять для укоренения спокойствия силу". Признаемся, мы так и подозревали, что средств больше у него нет никаких, когда в одном из обозрений наших задавали себе вопросы: "Чем может надеяться легитимизм спасти Францию и как именно располагает спасти ее?" Наконец, очень странным показался нам и самый тон письма. Пусть Луи Вельо в газете влагает фиктивно в его уста высокие речи. Но самому графу, уже от лица своего и в таких важных документах, неприлично бы, кажется, во всеуслышание говорить, что "я страдал вдали от нее (от Франции), ей тоже жилось нехорошо в разлуке со мною" или что "уважает привязанность армии к своему знамени, что у него никогда не было намерения унижать страну и знамя, под которым храбро сражались ее воины". Любопытно, как представляет он себе, из своего Зальцбурга, французов, привыкших к своему равенству и которые прочтут теперь и узнают, что сидит где-то человек и милостиво дозволяет им избрать себя во спасителя. Эту детскую уверенность в себе, эту, так сказать, "слепорожденность" в понимании вещей и явлений жалко даже и тревожить.
И всё это хочет и претендует спасать Францию!
Падение надежд "большинства" Собрания после этого письма чуть не произвело распадения партии. Почти все фракции правой стороны приняли известие с бешенством. Но оказалось, что согласие было быстро восстановлено -- и не столько искусством вожаков, сколько силою вещей: изо всех сил сохранить свою олигархическую власть в Собрании "большинству" Собрания показалось выгоднее, чем поссориться. Пока республиканцы, и Тьер во главе их, торжествовали и предвкушали победу, комитет Шангарнье решил внести в Собрание проект закона о немедленном продлении власти Мак-Магона, с новыми в пользу его гарантиями, на 10 лет, а Национальному собранию не расходиться еще два с половиною года. При этом маршал Мак-Магон вполне оправдал доверие столь верившего в него "большинства". Еще две недели тому назад он заявил, что если падет большинство Собрания, то удалится с президентства и он. Таким образом, верность и приверженность его большинству доходит до апофеозы! Не большинству Собрания он служит, а только теперешнему большинству его. Другими словами, собственно Национальное собрание и волю его он ни во что не ставит, ибо если падет теперешнее большинство, то всё же воцарится другое большинство, заместо теперешнего, изображающее волю Собрания, -- но тому большинству уже он служить не станет. И это в то время, когда страна (и он знает это) нуждается в нем, ибо он имеет такое влияние на войско! Такая рабская приверженность к своим благодетелям почти трогательна. И вот этот "честный и храбрый солдат", на которого надеялась Франция, оказался всего только человеком партии, и не столько человеком партии, сколько ее прихвостнем. А еще граф Шамборский погладил его по головке и назвал Баярдом! Конечно Баярд, но только с другой стороны.
Всё так и случилось, как рассчитал комитет Шангарнье, 5 ноября (н. ст.) открылись наконец, после длинных вакансий, заседания Национального собрания. Прочитано было послание президента республики. Между прочим, в послании сказано, что "нынешняя исполнительная власть не имеет достаточно живучести и силы. Правительство недостаточно вооружено, чтобы отнять у партий всякую надежду на успех". (А само правительство теперь не партия?) Заявляется также об увлечениях печати, которые развращают дух населения (это после-то бесчисленных и наглейших притеснений печати!), и доказывается необходимость муниципальной реформы.
Затем в Национальное собрание внесено было предложение генерала Шангарнье в продлении срока власти маршала Мак-Магона на десять лет. Со стороны правительства прочитан доклад в пользу безотлагательного обсуждения этого предложения. Дюфор, не восставая против безотлагательности, потребовал отсылки предложения на обсуждение в комиссию рассмотрения конституционных проектов. Правительство с своей стороны настаивало на отсылке предложения Шангарнье в специальную комиссию. Предложение Дюфора, гласит телеграмма, отвергнуто большинством 362 голосов против 348.
Таким образом, за монархическим "большинством" оказалась победа в 14 голосов. Результат в том, что Франция на 10 лет останется в своем неопределенном положении. Ни монархия, ни республика! При изменении муниципальных законов, при угнетении прессы, при неограниченном насилии олигархического большинства Собрания, имеющего в виду монархию, Франции обеспечен и впредь выбор в Национальное собрание таких же интриганов и олигархистов на 10 лет. Обеспечены тоже -- постоянная война с республиканцами, происки партий и несомненная революция в будущем. Такой воцарившийся хаос бесспорно хуже воцарения графа Шамборского, ибо граф Шамборский непременно и быстро был бы изгнан и после него еще могла бы воцариться умеренная республика, тогда как теперь, при неизбежной революции в будущем, вряд ли уже будет возможно торжество умеренных.
Правда, французы сильно надеются на послушные штыки преданной Мак-Магону армии, стало быть, и на спокойствие, защиту от коммунистов и проч. В начале нашего отчета мы упомянули о "некоторых весьма характерных и доселе еще неслыханных особенностях" в проявлениях недовольства страны и обещали сказать о них ниже. Укажем лишь на одно из этих явлений. Недели две назад некто бригадный генерал Бельмар прислал из Перигё военному министру письмо следующего содержания:
"Г-н министр, я служу тридцать три года под трехцветным знаменем Франции и правительству республики после падения империи. Я не буду служить под белым знаменем и не отдам моей шпаги в распоряжение монархического правительства, восстановленного помимо народной воли. Итак, если бы, вопреки ожиданию, нынешнее Национальное собрание восстановило монархию, я почтительнейше прошу вас, г-н министр, уволить меня после такого голосования от вверенной мне вами должности. Генерал Бельмар".