В самом деле: что мог он видеть тогда из Меца? Пусть человек партии уступил бы в нем гражданину при виде бедствий отечества и он искренно пожелал бы служить ему: что мог разглядеть он в тогдашнем Париже? Правда, восторжествовавшая 4-го сентября революция назвалась даже и не республикою, а "правительством Народной обороны". Но ставшие во главе его все-таки не могли не вселять в Базена, боевого генерала и хоть и человека партии, но все-таки человека деятельного и энергического, естественного к ним отвращения. Этот бездарный маньяк, генерал Трошю, все эти Гарнье-Пажесы, Жюль-Фавры, хоть и достойные бесспорного уважения как честные люди, но дряхлые, бездарные мумии, оказенившиеся герои-фразеры каждого первого дня каждой парижской революции и -- увы! -- всё еще не надоедающие парижанам, -- вот кто является тогда его соображающему и наблюдающему взгляду из Меца. Но -- пусть они бездарны! Пусть всякое дело, к которому ни прикасались они, пока власть имели, и теперь, и в 48 году, сохло и пропадало, но все-таки они граждане, чистые сердцем люди, сыны отечества! Как бы не так. Это только республиканцы. "La république avant tout, la république avant la France" ("Сначала республика, а потом уж отечество") -- вот их всегдашний девиз! И потому маршал, если б даже и захотел стать гражданином и отрешиться от своей партии, хоть на время, для спасения отечества, все-таки должен бы был примкнуть -- не к спасителям отечества, а тоже к людям партии... Но партию эту он ненавидел и, конечно, не мог решиться ей помогать! Спустя немного из этой комически-бездарной группы самозванных правителей отделился тогда один человек и на воздушном шаре перелетел на другой конец Франции. Он своевольно объявил себя военным министром, и вся нация, жаждавшая хоть какого-нибудь правительства, тотчас же объявила его своим диктатором. Он не сконфузился и не поцеремонился и действительно стал диктатором. Этот человек выказал много энергии, он управлял Франциею, создавал войска, экипировал их. Иные теперь обвиняют его, между прочим, за то, что он тратил деньги зря и мог бы за эти деньги в пять раз больше поставить и экипировать войска. Гамбетта может смело ответить своим обвинителям, что если б они были на его месте, то истратили бы, может быть, в пять раз больше его и все-таки не выставили бы ни одного солдата. И вот этот энергический и умный человек, действительно работавший для Франции, с которым не стыдно было работать Базену, все-таки провозглашает: "La république avant la France!" {"Сначала республика, потом Франция!" (франц.). } Теперь уже он не скажет того; он хитро и терпеливо ждет своей очереди и, когда надо, с жаром поддерживает сменившего его три года назад великого гражданина Тьера. Но про себя у него все-таки -- "La république avant tout", {"Республика прежде всего" (франц.). } и все-таки он человек партии прежде всего! (Кажется, этим-то последним качеством он наиболее и дорог республиканцам.)

Итак, всюду партии и люди партии. Правда, во время этого черного года французов, казалось бы, промелькнуло и несколько утешительных явлений. Бретонские шуаны, прирожденные легитимисты, с своими предводителями явились драться за родину и дрались храбро. С изображением богородицы на своем знамени они примкнули на время к правительству республиканцев и "атеистов". Орлеанские герцоги тоже дрались с неприятелем в рядах новоизбранного французского войска. Но за родину ли дрались они? Теперь несомненно оказалось, что нет. Видя теперешнюю роль их во Франции, заговор их против нее в пользу "законного короля", позволительно заключить, что и три года назад они встрепенулись, предчувствуя наконец добрый шанс и для своей партии, которая так долго дожидалась его. И действительно они не ошиблись в возможности шанса: они проскочили в огромном числе, при первых же выборах напуганной Франции, в Национальное собрание, а теперь составили в нем свое олигархическое большинство.

Всюду партии! Правда, если даже сложить все эти партии вместе, то общая цифра приверженцев их (кроме разве партии коммунистов) окажется в весьма малом числе сравнительно с числом всех французов. Остальные французы индифферентны. Они точно так же, как и перед появлением Гамбетты в тогдашний роковой год, жаждут диктатора, чтобы он захватил их в "свою власть и обеспечил им жизнь и имущество. Для них девизом известная ихняя пословица: "Chacun pour soi et Dieu pour tous" ("Всякий за себя, а бог за остальных"). Но, стало быть, и тут, по этому девизу, как бы всякий человек принадлежит к собственной своей партии и -- что может значить для такого человека слово "отечество"?

Вот язва Франции: потеря общей идеи единения, полное ее отсутствие! Говорят про легитимистов, что они стремятся теперь воскресить и укоренить эту идею насильно! Но даже лучшие из них про это вовсе не думают, а думают лишь о торжестве своей партии. Самые же горячие из них думают даже и не о легитимизме. Воцарение графа Шамборского для них -- лишь будущее торжество папы и католичества ("Union", "Univers"). Это уже партия в партии.

Итак, люди партии судят теперь маршала Базена за то, что он остался -- приверженцем своей партии! И разве не похож он теперь на того древнеиудейского очистительного козла, с которым мы сравнили его?.. Дошло до того, что теперь несомненное преступление в измене отечеству нельзя судить во Франции добросовестно -- за неимением судей; ибо все такие же люди партии... Осуждая Базена, поймут ли это французы?

-----

Обозрение текущих событий Европы (весьма, впрочем, в последнюю неделю не обильных разнообразием) откладываем до следующего No. Упоминаем лишь о кончине саксонского короля Иоанна в Пильнице после продолжительной болезни (удушья) 17 (29) октября. (Родился в 1801 году, вступил на престол в 1854 году.) Как человек, он был глубоко уважаем своими подданными.

<29 октября 1873 г.>

Монархический заговор большинства Национального собрания против Франции разрешился для нее самым худшим образом. Претендент в самую последнюю минуту окончательно отверг трехцветное знамя. Идея о провозглашении его королем пала сама собою, -- разумеется, только на время. Но заговорщики Национального собрания тотчас же приступили к новому заговору -- продлить свою власть во что бы ни стало и даже вопреки закону" Если им удастся,-- а судя по телеграмме из Версаля от 24 октября (5-го ноября), удастся наверно, -- то дело примет самый плачевный исход для страны.

В прошедшем отчете нашем ("Гражданин", No 42) мы остановились на том, что комитет Шангарнье, то есть постоянный комитет всех фракций правой стороны, испуганный твердостию и стойкостью республиканцев и всей левой стороны Собрания, плотно сомкнувшейся около Тьера, а главное -- повсеместными заявлениями из всей Франции о гневе и негодовании страны, возраставшими прогрессивно и дошедшими до некоторых весьма характерных и доселе еще неслыханных особенностей (о которых скажем ниже), решился отрядить в Зальцбург, к претенденту, последнее посольство, чтобы вырвать наконец у него согласие насчет известных уже нашим читателям "уступок". Это посольство доказывало, между прочим, несмотря на неоднократные заявления монархистов о том, что всё между ними и претендентом улажено окончательно, что, в сущности, ничего еще улажено не было и что эти легкомысленные и торопившиеся безумцы обманывали не только Францию, но даже один другого и даже, может быть, сами себя. В нашем прошлом отчете мы кончили известием, что посланные воротились и донесли комитету, что граф согласен на всё: и на "драгоценные всем французам принципы 89 года", и на конституцию, и даже на трехцветное знамя. Трудно представить, чтобы все эти бойкие господа обманывали самих себя даже и в эту последнюю минуту, но нечто подобное должно было непременно случиться. Но вот вдруг быстро заговорили в Версале и в Париже, что отчет о договоре с претендентом был передан возвратившимся от него посланником неверно, что граф Шамборский ничего не обещал, ничего не уступил. Как только стали подыматься такие слухи -- тотчас же встревоженный комитет Шангарнье отправил к графу в Зальцбург опять других доверенных лиц, с просьбою подтвердить всё то, что прежний посланник их Шенелон (вместе с тремя другими лицами) передал комитету о решении его, графа, насчет трехцветного знамени; но вместо ожидаемого подтверждения внезапно появилось в газете "Union" письмо самого претендента к Шенелону, в котором он уже окончательно отвергнул возможность какой бы то ни было из тех "уступок", из-за которых до сих пор хлопотал и мучил всю Францию заговор большинства, чтобы сделать хотя сколько-нибудь возможным провозглашение графа Шамборского королем. Комитет Шангарнье немедленно опубликовал в свою очередь отчет о своем заседании, при докладе Шенелона о его переговорах в Зальцбурге. Вот этот отчет, напечатанный в протоколе. Он очень в своем роде характерен.