К довершению всего, говорят, "старый маршал" высказался: он будто бы объявил себя окончательно послушным и покорным слугою большинства Собрания. В случае провозглашения короля хочет будто бы тотчас же удалиться с своего места, посадив на него, в ожидании въезда Генриха V, генерала Ладмиро. Всё это, конечно, лишь слухи...
Известия из несчастной Испании получаются самые сбивчивые и неточные. Войска Дон Карласа, по сведениям из Мадрида, столько раз разбитые и уничтоженные, держатся, по-видимому, крепче прежнего. По крайней мере, главнокомандующий правительства генерал Морионес (по одному известию) требует для успешного действия против карлистов десяти тысяч человек подкрепления! На юге мятежные эскадры разъезжают безнаказанно, выдерживают битвы с кораблями правительства и, по последней телеграмме, картагенские разбойничьи суда готовятся бомбардировать Валенсию, тоже из грабежа, как и Аликанте, и тоже под пассивным наблюдением эскадр французской и английской. Блокаду Картагены с сухого пути правительство всё еще не в состоянии усилить ни на одного солдата. Блокируют всё те же 4000 человек жалкого войска, беспрерывно перебегающего к бунтовщикам. Трудно представить, чем это может кончиться. Может быть, Дон Карлос тоже питает надежды на воцарение Генриха V.
<22 октября 1873 г.>
С месяц тому назад во Франции, в Трианоне, начался процесс маршала Базена. Несмотря на "горячее" время и на близкую возможность огромных политических перемен и потрясений в судьбах всей Франции, процесс маршала Базена не теряет своего интереса во внимании французов и всей Европы; даже возбуждает всё более и более любопытства. На общественной сцене в ярких образах развертывается вновь картина столь недавнего рокового для французов прошлого -- почти фантастическое начало страшной войны, быстрое, неслыханное падение династии, политически первенствовавшей в Европе; затем все эти неразъяснимые до сих пор загадки, колебания людей, разъединение, интриги -- в ту минуту, когда Франция звала к себе всех на помощь. Если б французы были в состоянии теперь, в такое для них всех горячее время, воспользоваться великим историческим уроком, то, может быть, усмотрели бы его в этом "процессе Базена", столь ярко обнаружившем, даже и теперь, в самом начале своем, ту главную роковую язву, от которой изнемогает так давно уже Франция...
Маршал Базен предан суду за то, что, затворившись в первоклассной крепости Мец, с огромной армией, со всем надлежащим военным багажом и имея совершенно достаточный провиант еще на значительное время, сдал немцам всю свою армию, не только не выдержав приступа (немцы даже и не осаждали крепость, а только облегали ее), как предписано военными законами для зо всех армий в свете, но быв даже в слишком благоприятном положении для отвлечения и ослабления наступавших на Францию неприятельских сил. Он сдал армию с оружием, с багажом, с знаменами, которых нарочно не истребил, безо всякого сомнения, по требованию немцев и, очевидно, имев с ними тайные и особые переговоры, до военного дела не относящиеся. Вот сущность обвинения. На суде, конечно, многое разъяснится, но многое, без сомнения, так и останется тайною, пока не разъяснит история. Окончательно маршал обвиняется в измене -- кому? Обратим внимание на этот вопрос. Он любопытен ввиду теперешнего состояния французов.
При Наполеоне III, в конце его царствования, маршал Базен считался одним из самых способнейших генералов императорской армии. Когда, года полтора назад, стали уж слишком настоятельно говорить и писать о предании его суду, один маршал из сотоварищей его (жаль, что мы забыли, который именно, но чуть ли не сам "честный солдат") воскликнул: "Как жаль! Il était pourtant le moins incapable de nous tous!" -- то есть "Ведь все-таки он оказался наименее неспособным из нас всех в эту войну!" И вот этот "наименее неспособный" маршал получает командование значительнейшими частями войск в эту столь быстро и столь фантастически открывшуюся войну с пруссаками. Главнокомандующего тогда не было; сам император, не быв военным человеком и отнюдь не называя себя главнокомандующим, распоряжался, однако же, многим и, разумеется, довольно мешал военным действиям, но не в этом была вся беда. Все эти старые генералы, Канробер, Ниель, Бурбаки, Фроссар, Ладмиро и проч., призванные теперь в суд свидетелями, отзываются о Базене с величайшим уважением. Их показания очень интересуют зрителей. Главное, свидетельствуют о необычайной храбрости Базена, например в сражении при Сен-Прива, когда он лично, несмотря на свое предводительство сражением, является в первых рядах между сражающимися, -- "хотя он и не понял значения этого сражения", прибавляют иные из маршалов. Понял или не понял, но в этом сражении дошло до того, что за недостатком патронов солдаты принуждены были из своих скорострельных шаспо выпускать в две минуты по одной пуле и целые огромные части войск вступили в сражение уже сутки не евши. Но и не в этом даже заключалась беда, хотя, как известно, беспорядок в снабжении тогдашней французской армии провиантом и оружием удивил Европу. Мы помним одну телеграмму императора Наполеона императрице Евгении в Париж (еще задолго до Седана) с просьбою заказать сколь возможно скорее в Париже две тысячи чугунных котлов. По крайней мере в этой телеграмме еще то было утешительно, что хоть и не было в чем варить пищу, но по крайней мере было что варить, иначе незачем было бы заказывать по телеграфу котлы. Но вот, по показанию маршала Канробера, выходит, что солдаты дрались при Сен-Прива целые сутки не пивши, не евши, не ели и на другой день, а наконец, и на третий... Конечно, к тому времени, может быть, уже пришли котлы из Парижа, но ... опоздали, как опоздало у французов всё, сплошь, в этой необыкновенной войне. Опоздал вовремя отступить к Парижу со всеми оставшимися у него после тяжелых поражений войсками и император, что было бы для него если не спасением, то по крайней мере лучшим выходом из тогдашней беды. Но с ним именно случилось то, о чем мы уже упоминали недавно в одном из обозрений наших, говоря о характернейшей и роковой черте его царствования, то есть что, в видах укрепления и укоренения своей династии во Франции, он принужден был во всё время своего владычества предпринимать беспрерывно множество деяний, клонившихся не только не к счастью французов, но даже к явному их несчастью. Таким образом, этот могучий властитель в сущности был и продолжал быть, даже и на престоле, -- не французом, а лишь человеком своей партии, лишь главным ее предводителем. Отступление к Парижу, хотя и с разбитою, но всё еще и армиею (а эта армия чрезвычайно помогла бы Франции в последовавшей борьбе), пугало его; он боялся недовольства страны, дотери обаяния, восстания, революции, Парижа и предпочел лучше сдаться при Седане безо всяких условий, предав себя и династию свою великодушию неприятеля. Без сомнения, не всё еще теперь из того, что было высказано тогда при свидании его с королем прусским, известно истории. Все секреты объяснятся, может быть, еще долго спустя; но невозможно не прийти к заключению, что безусловной сдачей своей, с армиею, император Наполеон III рассчитывал вернее удержать за собою престол... А сдавая солдат своих, он, конечно, рассчитывал ослабить тем силы врагов своих, революционеров". О Франции человек партии и не подумал.
Не подумал о ней и маршал Базен. Затворившись потом в Меце с весьма значительною армиею, он почти игнорировал правительство Народной обороны, возникшее в Париже тотчас после плена императора. Он предпочел тоже сдаться и тем лишил Францию почти последней ее армии, которая, даже и заключенная в Меце, могла бы быть чрезвычайно полезна отечеству -- хоть тем, что задерживала перед собой значительную часть сил нашествия. Невозможно представить себе, чтоб, сдаваясь так унизительно и так преждевременно, маршал Базен не заключил тоже каких-нибудь секретных условий с неприятелем, по крайней мере чтоб не взял каких-нибудь обещаний... которые, разумеется, не исполнились. Но если б даже и не было их вовсе, то все-таки ясно выходит, что и маршал, подобно императору своему, предпочел лучше отдать свою армию пруссакам, чем оставаться ее хранителем ... в пользу революции.
Маршал хоть и лжет теперь перед судом "отважно" и, видимо, намерен лгать еще больше, но отчасти и не скрывает тогдашних своих впечатлений и ощущений. Он прямо говорит, что законного правительства тогда не было и что он не мог считать бывший тогда хаос в Париже за серьезное правительство, -- по крайней мере, несомненно таков смысл его слов перед судом. Но "если не существовало для вас правительство, то "la France existait" (Франция все-таки существовала еще!)", -- воскликнул ему на это герцог Омальский, председатель суда.
И вот точка отправления суда. Эти слова герцога произвели в слушателях и во всей Франции чрезвычайное впечатление. Для виновного же маршала они высказаны, очевидно, чтобы дать ему ясно понять, что судит его, наконец, не партия, не революция, не незаконное какое-нибудь правительство, которое он может, если хочет, и теперь, пожалуй, не признавать, -- а Франция, которую он продал за "законное правительство"; отечество, которому он изменил из-за интересов своей партии.
Нельзя никак оправдывать изменника своему отечеству, но -- правы ли и те, которые судят этого изменника?-- вот на что хотели бы мы указать. Не виноваты ли, напротив, и судьи в главной язве, истощающей организм великой нации, в беде, висящей над нею черною тучей? Понимают ли они эту беду теперь и способны ли ее понять? и не похож ли маршал на того древнего очистительного козла, на которого сваливались грехи всего народа?