Вот слова, далеко намекающие! Давно уже римское католичество не заявляло подобных мыслей и такого учения! Итак, все эти еретики, все эти протестанты, бунтовщики и отщепенцы, в свое время восставшие на "наместника божия" с мечом в руке и с ругательным обличением, -- все эти "грешники и погибшие", которые все до единого были прокляты в свое время на всех возможных соборах, -- все они теперь опять уже дети папы и, будь лишь всего только крещены, уже снова имеют право принадлежать ему -- а стало быть, право на его отеческое заступничество за них перед монархами и сильными мира сего! Действительно широкий взгляд, ибо давно ли еретик не только не мог считаться в глазах римской церкви христианином, но даже был хуже язычника? И такие мысли возвещает сам папа, непогрешимый посредник между богом, и человечеством! Надо отдать справедливость -- мысль величавая и -- бесспорно новая. Она заявляет о каком-то неслыханном расширении взгляда римского католичества, намекает на новые горизонты, на новые пути действий, на какие-то новые намерения в будущем. Весьма важно и то, что мысль эта заявлена так резко и окончательно, и в таком важнейшем документе, могущественнейшему государю, представителю протестантства и по своей вере противнику католичества. Эта новая претензия владыки римской церкви, высказанная при таких обстоятельствах, становится любопытным историческим фактом, -- особенно ввиду грядущего, ввиду будущего Европы, в наше время более чем когда-нибудь неизвестного и более чем когда-нибудь убегающего от человеческих соображений.

Протестант-император ответил резко и законченно и с чрезвычайным достоинством на новую претензию "владыки церкви". Он прямо напоминает ему, что "евангелическая вера, которую, как известно вашему святейшеству, я исповедую наравне с моими предками и большинством моих подданных, не позволяет нам признавать в наших отношениях к богу иного посредника, кроме господа нашего Иисуса Христа". Тем не менее папа, конечно, должен чувствовать себя на более твердой почве, чем на какой предполагает его император германский. Папа слишком знает (а Рим давно уже ожидает того), что очень, очень многие из этих гордых людей, отвергнувших когда-то "посредничество" папы, о котором говорит император Вильгельм, и признавшие руководством своим в деле веры лишь одну свою совесть, давно уже тяготятся этой свободой своей как бременем. Рим знает, что трех веков опыта достаточно было многим из этих "еретиков", чтоб одуматься; что иные робкие и (главное) чистые сердцем во всей протестантской Европе (в Англии, например) далеко не прочь воротиться к "посреднику", -- особенно ввиду тех путей, которые указывают этому робкому стаду их сильные братья, гордые умы, представители силы и интеллигенции -- люди науки, богословы-атеисты, христианские священники, гласно не признающие божественности Иисуса Христа и оправданные в этом правительством, государственные люди, уединяющие и исключающие религию как зло, принимающие против нее меры и в наше время повсеместно и с какой-то тревогой обороняющие от нее свои государства, как от язвы или напасти. Рим предчувствует возможное постепенное возвращение отторгшихся и -- изменяет программу, заявляет о новых путях, о новых взглядах своих, которые могут поразить умы. Мы подумали, что имеем некоторое право вывести из этих новых фактов, что римская церковь и глава ее не только не считают себя сколько-нибудь обессиленными после потери Рима и светского владычества, но даже питают замыслы еще более самонадеянные, чем когда-нибудь, и готовятся жить самою обильною жизнию в будущем.

----

Немецкие газеты полны известиями о недавнем посещении императором германским (с членами своего семейства и князем Бисмарком) императора австрийского и венской выставки. Венские газеты отзываются об этом посещении восторженно, как о величайшем политическом событии. Не описываем подробностей приема в Вене августейших гостей, обедов, парадных представлений в театре, охоты в Лайнцском зверинце и проч. Но вот, однако же, весьма замечательные тосты, провозглашенные за обедом обоими императорами. Выписываем телеграмму:

"Вена, 9-го (21-го октября), ночью. На сегодняшнем парадном обеде во дворце император Франц-Иосиф провозгласил следующий тост: "Так как мое задушевное желание приветствовать в Вене императора Вильгельма во время всемирной выставки исполнилось, то я с радостью провозглашаю тост за его здоровье!". Император Вильгельм в своем ответе благодарил как за сердечное приветствие, сказанное императором Францем-Иосифом, так и за радушный прием, оказанный его супруге и детям в Вене. При этом император Вильгельм выразил удовольствие, что свидание в Берлине в прошлом году между императорами русским и австрийским повторилось вновь в нынешнем году в Вене во время всемирной выставки. В заключение император Вильгельм сказал: "Мысли, которыми мы обменялись в то время между собою и с которыми в настоящее время вполне согласились, составляют ручательство за мир Европы и благосостояние наших народов. Пью за здравие императора австрийского и короля венгерского, моего высокого друга!""

Телеграмма эта не нуждается в объяснениях; важное значение слов, сказанных императором германским, выступает само собою. Но вот, кстати, отзыв "Провинциальной корреспонденции", официозной берлинской газеты, о посещении Вены императором Вильгельмом:

"Император желает снова заявить этою поездкой, какую высокую цену он придает добрым отношениям с австрийским императорским домом и австро-венгерской монархией, как лично, так и в интересах общеевропейской политики. Начавшееся в прошлом году сближение между монархом российским и австрийским упрочено нынешним летом в Вене; заключенный между тремя императорами союз, имеющий целью охранение европейского мира, расширен вследствие недавнего посещения королем итальянским Вены и Берлина. Свидание императоров германского и австрийского в Вене может быть признано крупным действием в заключении того обширного союза, который должен обеспечить Европе мир и предотвратить новые потрясения..."

11-го (23-го) октября император Вильгельм выехал из Вены.

-----

Во Франции напряжение дел достигло, как кажется, последней степени. С тех пор как Тьер воротился в Париж и стал во главе оппозиции легитимистам, вся либеральная партия во всей Франции как бы воскресла и с чрезвычайной энергией стала готовиться к предстоящему бою. Многие из членов левого центра Собрания, 10 никогда и не думавшие быть республиканцами, теперь единодушно примкнули к ним, чтобы не разделять своих сил. Недавние выборы на четыре вакантные места в Собрании огромным большинством разрешились в пользу республиканцев. Бесчисленные заявления, подписи, протесты, письма со всех сторон свидетельствуют о глубоком негодовании нации против заговора легитимистов, а вместе с тем и о повсеместном страхе. Все заявляют себя республиканцами. Это не значит, что французы так вдруг пожелали теперь республики, а значит лишь то, как испугались они восстановления "законной монархии". Теперь уже все понимают, что въезд графа Шамборского в Париж непременно поведет за собою революцию, страшную для всех честных и здравомыслящих французов; ибо если Тьер и все "умеренные" не осилят легитимистов и дадут им восторжествовать, то в следующую и ожидаемую засим революцию вряд ли уже будет возможно восстановление партии умеренных во главе правительства, как уже проигравших раз свое дело. И потому в обществе в настоящую минуту почти панический страх. Всего более возбуждает негодование возмутительный факт олигархии Национального собрания над всей страною. Все давно убедились (ибо факты слишком ясны), что Национальное собрание, выбранное около трех лет назад при совершенно особенных обстоятельствах, в самое тяжелое и эксцентрическое время, давно уже перестало выражать собою истинную волю страны, а стало быть, власть его в настоящее время -- одно злоупотребление. Призывом графа Шамборского, благодаря упрямству нескольких крикунов и безумцев, клерикалов и "антиквариев", Собрание оскорбляет нацию и ввергает всех здравомыслящих людей в удивление, ввиду полной возможности такого глупого факта, что несколько своевольных людей, против воли всей Франции, могут, и даже имеют право, навязать ей ненавистный образ правления, а вслед за ним и столько неисчислимых бедствий совершенно безнаказанно. Предположение же о неизбежности революции вслед за провозглашением Генриха V, к несчастью, имеет полное основание. Не говоря уже о гневе страны, одно то, что легитимисты в случае торжества своего непременно начнут с белого террора, ускорит падение их, а вслед за тем, конечно, неминуема и революция. Легитимисты даже Тьеру грозят заключением или ссылкою в Кайенну. Ничего не может быть возмутительнее их логики в настоящую минуту. Каждое заявление нации в пользу республики, и вообще против их намерений, не только не образумливает их, но приводит лишь в бешенство: "Давно бы надо провозгласить монархию, -- говорят они, -- еще немного и увидите, что вся Франция выскажется против нас, а потому надо спешить и провозгласить монархию!" Значит, мысль, что они идут против воли большинства нации, не только не смущает их, но, напротив, придает им еще более настойчивости в преследовании их незаконного предприятия. Какого же спокойствия может ожидать Франция от таких людей? Депутация к графу Шамборскому, отправленная к нему в Зальцбург (теперешняя его резиденция) и о которой мы извещали наших читателей в 41 No "Гражданина", уже воротилась, -- говорят, с полным успехом: он будто бы на всё согласился -- на конституцию, на знамя, на "дорогие всем французам учреждения" и т. д. Вслед за тем колебавшиеся еще члены правого центра окончательно и восторженно примкнули к общему союзу легитимистов. Однако, вникнув несколько внимательнее в эти известия, никак нельзя заключить, что граф Шамборский даже и на этот (последний) раз высказался определенно и окончательно об "уступках"; напротив, вероятнее (по другим известиям), что окончательное слово об уступках он по-прежнему оставляет за собой в Париже, уже после провозглашения его королем. Тем не менее легитимисты торжествуют, и союз их действительно теснее, чем когда-нибудь. По последним телеграммам, ничего, однако же, не решено о созыве Национального собрания ранее срока, как уверяли еще так недавно. Впрочем, срок и без того близок. Вся судьба Франции висит на волоске. Через две недели мы можем услышать про удивительные вещи.