Ну что в том, что папа въедет в Париж и римское католичество воцарится вновь с новым и неслыханным блеском! Папе ли, торжествующему и "непогрешимому", а не "пешему и босому", прогнать злого духа, иезуитам ли его, легкомысленным ли этим клерикалам, с ихним status in statu, натертым, бесстыдным пройдохам? Нет, злой дух сильнее и чище их! Не с этой армией графу Шамборскому можно сказать свое новое слово. А если не с этой, то с какой же? Ведь невольно верится теперь, что граф Шамборский есть действительно высокое существо, самое чистейшее сердцем существо. И уж наверно он понимает, в восторге души своей, что всё его новое слово -- это именно эта борьба за Христа с страшным, грядущим антихристом, что Францию надо спасти, обратив ее умников к богу, а в сердца миллионов "некрещеных" работников пролив благодать Христову и в первый раз познакомив их с святым его образом. Иначе чем же спасет свою Францию христианнейший король? Ведь говорит же он, что идет спасти ее, и верит сам, что спасет. Ведь он знает же, что на французской почве суждено совершиться первым битвам грядущего страшного нового общества против старого порядка вещей. Ведь он знает же, что ведь этого-то и трепещет всё французское общество, все сильные и одаренные дарами земными, что для того-то и жаждут и зовут они в отчаянии хоть какое-нибудь твердое правительство, ищут, где сила, и не находят ее; что единственно для отпора этому новому грядущему врагу и Наполеона III-го допустили они на трон и если согласятся теперь на графа Шамборского, то единственно в надежде: не принесет ли и он с собой какой-нибудь новой силы, чтоб их защитить. А если так, то где он возьмет людей для такой страшной борьбы? Развит ли он сам настолько, чтоб понимать ее? При всем своем добром сердце -- наверно нет. Может ли он не смущаться от такой ужасной бедности средств, с которыми придется ему действовать? Если же он не смущается -- то как же в таком случае не признать его или человеком ограниченным и невежественным, или, в противном случае, близким к помешательству? Где же теперь ответ на вопрос наш? Чем же, наконец, какими силами может легитимизм спасти и излечить Францию? Тут и пророка божия мало, не только графа Шамборского. И пророк избиен будет. Новый дух придет, новое общество несомненно восторжествует -- как единственное несущее новую, положительную идею, как единственный предназначенный всей Европе исход. В этом не может быть никакого сомнения. Мир спасется уже после посещения его злым духом... А злой дух близко: наши дети, может быть, узрят его...
Задав себе вопрос и разобрав его по возможности, мы только лишь хотели оправдать две строки в одном из предыдущих наших отчетов об иностранных событиях, именно: что граф Шамборский, "если воцарится, то воцарится всего только на два дня..." Мы не хотели, чтоб нас обвинили в легкомыслии, и постарались лишь вывести, что легитимизм не только теперь невозможен, но даже и не нужен совсем для Франции; никогда не нужен -- ни теперь, ни в будущем, ибо менее всех имеет средств спасти ее.
Но ведь во Франции -- или монархия или республика, а другое правительство невозможно. А мы и об республике выразились, что от нее все "устали" и что и она теперь невозможна. Постараемся оправдать и эти наши слова, чтобы и их не приняли за каламбур или за какое-нибудь преднамеренное легкомыслие, что и сделаем в одном из следующих наших отчетов об "иностранных событиях".
<15 октября 1873 г.>
В последнем нашем отчете об иностранных политических событиях ("Гражданин", No 41), мы, говоря о признаках римской политической агитации в пользу восстановления светского владычества папы, замечаемых во всей Европе, упомянули, между прочим, о двух любопытнейших письмах: папы к императору Вильгельму и от императора Вильгельма папе. Мы обещали сообщить эти письма читателям. Они относятся еще к августу нынешнего года, но обнародованы в Берлине в "Государственном указателе" лишь 14-го (2-го) октября. Вот письмо Пия IX:
"Ватикан, 7-го августа 1873 г. Ваше величество. Все меры, принимаемые с некоторого времени правительством вашего величества, клонятся всё более и более к стеснению католиков. Признаюсь, что, спрашивая себя о причинах, вызывающих эти крайне суровые меры, я не в состоянии понять, в чем эти причины заключаются. С другой стороны, меня извещают, что ваше величество не одобряете образа действий вашего правительства и суровости мер, принимаемых им против католической веры. Если действительно ваше величество не одобряете этого -- а ваши прежние письма ко мне достаточно показывают, что вы не одобряете всего происходящего ныне, -- если, говорю, ваше величество действительно не одобряете того, что ваше правительство продолжает принимать меры строгости против Христовой церкви и тем ослаблять последнюю, то не придете ли, ваше величество, к убеждению, что эти меры могут лишь колебать ваш престол? Говорю откровенно, потому что мой девиз -- истина; я говорю так, потому что считаю своим долгом говорить истину всем, хотя бы и некатоликам; ибо всякий, приявший крещение, принадлежит более или менее -- я не могу изъяснить здесь в подробности почему -- принадлежит, говорю, более или менее папе. Питаю уверенность, что ваше величество встретите эти мои соображения с обычной вашей добротою и примете необходимые в данном случае меры. Выражая вашему величеству чувства моей преданности и почтения, прошу бога, чтоб он простер 30 на вас и на меня покров своего милосердия".
Вот ответ германского императора:
"Берлин, 3-го сентября 1873 г. Радуюсь тому, что ваше святейшество, как в прежние времена, почтили меня письмом, тем более что это дает мне случай исправить неверности, которые, судя по письму вашего святейшества от 7-го августа, вкрались в представленные вашему святейшеству донесения о немецких делах. Если б эти донесения были согласны с истиною, то ваше святейшество никак не могли бы допустить предположения, что мое правительство следует не одобряемому мною пути. По конституции моего государства этого не может случиться, потому что в Пруссии законы и всякие правительственные меры требуют моего верховного утверждения. К моему величайшему прискорбию, часть моих католических подданных составили, вот уже два года, политическую партию, которая враждебными государству происками пытается смутить религиозный мир, искони господствующий в Пруссии. К несчастию, католические прелаты не только одобрили это движение, но еще, примкнув к нему, оказывают открытое сопротивление существующим законам. Не мое дело изыскивать причины, побудившие духовенство и верующих одного из христианских исповеданий помогать врагам всякого установленного политического порядка с целью ниспровергнуть такой порядок. Но я обязан охранять в государстве, порученном богом моему управлению, внутреннее спокойствие и поддержать уважение к законам. Я знаю, что должен дать отчет богу в выполнении этого моего долга, и буду, невзирая на всякие нападки, поддерживать порядок и законы в моем государстве дотоле, пока господь позволит мне это. Я обязан сделать это, как христианский монарх, даже в тех случаях, когда, к моему прискорбию, мне приходится выполнять этот мой долг по отношению к служителям церкви, которая, как я знаю, наравне с евангелическою церковью признает заповедь покорности гражданским властям как завет божий, открытый людям. К сожалению, многие духовные лица в Пруссии, подчиненные вашему святейшеству, отрицают эту заповедь христианства и вынуждают мое правительство, находящее опору в огромном большинстве моих верноподданных католического и евангелического исповеданий, прибегать для соблюдения государственных законов к средствам светской власти. Я желал бы надеяться, что ваше святейшество, известившись об истинном положении дел, не преминете воспользоваться вашею властью для прекращения агитации, которая возбуждена прискорбными искажениями истины и злоупотреблением прав духовенства. Свидетельствую вашему святейшеству перед богом, что религия Иисуса Христа не имеет ничего общего с этими происками, точно так же как истина, под знамя которой вместе с вашим святейшеством я становлюсь безусловно. Есть еще выражение в письме вашего святейшества, которое я не могу оставить без протеста, хотя оно вытекает не из ложных донесений, но из религиозных воззрений вашего святейшества: это уверение, будто всякий, приявший крещение, принадлежит папе. Евангелическая вера, которую, как известно вашему святейшеству, я исповедую наравне с моими предками и большинством моих подданных, не позволяет нам признавать в наших отношениях к богу иного посредника, кроме господа нашего Иисуса Христа. Различие веры, однако, не мешает мне жить в мире с исповедующими иную религию и выразить вашему святейшеству чувства моей преданности и почтения".
Оба эти письма весьма замечательны. Без сомнения, папа, ввиду действительного преследования верных ему католиков в Германии (то есть исповедующих догмат непогрешимости), и которых в Германии, как и везде, безмерно более не исповедующих этот новый догмат, не мог не высказать своего пастырского слова. С другой стороны, и император Вильгельм не мог послать папе иного ответа, как тот, который мы сейчас читали, -- так что письмо папы, конечно и зазнамо, написано было им безо всякой надежды на какой-либо прямой успех, а очевидно, предназначалось лишь послужить протестом властителя церкви против действий властителя пол-Европы. Но вся чрезвычайная и особенная характерность папского письма заключается в его окончании. Во-первых, папа прямо высказывает мысль, что все эти "меры строгости против Христовой церкви" ослабляют последнюю и способны "поколебать" престол императора германского. Это слова строго высказанные и от лица как бы и не сомневающегося в праве своем так говорить; мало того -- считающего себя прямо обязанным предупреждать государей, отстаивая "истину", несмотря ни на какое лицо и с авторитетом власть имеющего.
Затем в письме папы сейчас же следуют самые удивительные слова из всех, каких можно было ожидать от главы римского католичества: "Я говорю так, -- пишет папа, -- потому что считаю долгом говорить истину всем, хотя бы и некатоликам; ибо всякий, приявший крещение, принадлежит более или менее -- я не могу изъяснять здесь в подробности почему -- принадлежит, говорю, более или менее папе".