Мы опять и откровенно повторяем, что считаем этот проявившийся с 24 мая факт чрезмерно важным, но не замеченным доселе политическим обстоятельством и что, уже конечно, он повлияет даже на важнейшие дела Европы, может быть, в самом ближайшем будущем. Ибо что, например, было бы теперь всего приятнее честному и храброму маршалу? Уж без сомнения, всего приятнее было бы вдруг и неожиданно доказать всей Европе и особенно Франции, что он не только старый и честный, но вместе с тем и довольно-таки умный маршал. Это человек, кажется, прекрасный и безукоризненно благородный, но, кажется, тоже и молчаливый, то есть из умеющих молчать и таить про себя. Скажут, что это низко так обижаться, особенно на таком величавом месте. Но ведь это совершенно бессознательно делается; и к тому же -- кто знает?-- может быть, он даже и прав, то есть в том, что он и действительно довольно-таки умный маршал. Некоторые факты как бы уже намекают на то. Сначала, разумеется, то есть сейчас после 24 мая, он не мог очень высказаться, не доходило до слишком важного: он только представлял собою как бы узел, связавший несвязуемое, благодаря чему все могли жить и кое-как двигаться. Но вот все действительно стали жить и сильно двигаться. Партии обнажились и обнажаются чем дальше, тем больше. Явился Фрошдорф, а затем явились уже совершенно обозленные и остервенившиеся бонапартисты. Республиканцы всех оттенков тоже ждут сделать свой главный удар и заявить себя; не умеют, по обыкновению, но сильно ждут. Ну что, если Национальное собрание действительно выберет Шамбора? Тогда честный солдат встанет, поклонится и отдаст избранному вожжи в руки? И вот нам всё более и более начинает казаться, что он сделает это только в том случае, если он действительно всего только честный солдат. Напротив, нам думается, что он непременно захочет показать свой ум, доказать всей Европе, что именно он-то и может выдумать что-нибудь гораздо поумнее избрания графа Шамборского. И, главное, имея в руках такую силу -- войско! По-нашему, он даже именно поставлен в такое безвыходное положение, что непременно даже обязан выдумать сам, своим умом, что-нибудь очень остроумное и оригинальное и не может ни за что сделать иначе -- под опасением остаться -- и уже навеки -- "нашим старым солдатом, нашим честным солдатом, нашим храбрым солдатом", но -- и только...

----

Но об этом положении президента Франции, о причинах этого положения и обо всем, что касается почтенного маршала в его отношениях к современной минуте, мы поговорим особо в будущей статье; теперь же, кажется, и без того перешли указанные нам редакцией пределы нашей статьи. Зато в каждом No "Гражданина" неуклонно будем продолжать наше описание иностранных событий, так что надеемся, по возможности, не отстать от них... Но кончая хронику, забежим вперед и прочтем чрезвычайно важную недавнюю телеграмму из Берлина:

"Берлин (24 сентября). На вчерашнем парадном обеде в белой зале берлинского дворца император Вильгельм провозгласил тост: "За здоровье моего брата и друга -- короля итальянского", на что король Виктор-Эммануил ответил тостом: "За здоровье моего друга, давнего союзника, его величества императора германского!"

Князь Бисмарк прибудет в Берлин сегодня, в шесть часов вечера".

О короле итальянском и о путешествии его мы обещаем поговорить особенно обстоятельно, ибо событие это одно из самых важнейших за весь, может быть, нынешний год. Теперь же заметим только, опять-таки забегая вперед, что король Виктор-Эммануил весьма не любит путешествовать. Это король-джентльмен, простой, гордый и с чрезвычайным тактом. Он ни за что не бросил бы Италию, если б не самые важные соображения. Разумеется, всегда принято с поспешностью уверять в таких случаях, что ничего нет политического; французский посланник формально осведомлялся у итальянского правительства: что, дескать, это значит это путешествие?-- и получил в ответ, что это означает горячие и дружеские чувства, которые издавна питают друг к другу оба монарха и проч. и проч. в этом роде. На дипломатическом языке это означает точь-в-точь: вы слишком любопытны-с. Да и действительно слишком уж невинное любопытство от дипломата!

Зато редко кому бывал такой восторженный прием в Берлине, как итальянскому королю. Приезд его в Берлин популярен и национален. В Вене принимали хорошо, но все-таки не так, как в Берлине, -- и тому есть причины...

<24 сентября 1873 г.>

На этот раз мы уступаем наше место в "Гражданине" другим обозрениям. Сообщим лишь замечательнейшие из политических телеграмм за прошедшую неделю.

"Версаль, 13-го (25) сентября. Сегодня происходило заседание постоянной комиссии Национального собрания, в котором ничего замечательного не произошло.