"Есть признаки того, что во Франции замышляется новый государственный переворот, тем более незаконный, что он прикрывается парламентскими формами и парламентскими авторитетами. Между тем Версальское собрание никак не может считаться парламентом. Оно перестало быть им с той минуты, как, присвоив себе высшую правительственную ответственность, лишило избирателей и страну всякой ответственности. Теперь оно просто-напросто безответственная и независимая олигархия, удерживающая за собою власть посредством злоупотребления врученными ему полномочиями".

И далее о графе Шамборском:

"Претендент, по всем вероятностям, человек честный, хотя заблуждающийся. Если есть пункт, по которому он ни за что не должен бы уступить, то это вопрос о белом знамени... Говорят, впрочем, что сделана оговорка о присоединении к нему белой ленты или пучка из белых перьев. Но к чему символ, когда упраздняется выражаемое |им дело! Сам граф Шамборский есть не более как символ. Вне традиционной монархии, эмблему которой он готов принести в жертву, он не имеет никакого значения. Принимая революционное знамя, он делается или монархом, созданным революцией, или соглашается на притворство... Принять конституцию не слишком трудно: для этого довольно минуты, почерка пера; но быть верным конституции всю жизнь, выполнять ее по букве и по духу при самых разнообразных обстоятельствах и условиях, выполнять в течение длинного ряда лет -- вот задача, вот испытание, при котором граф Шамборский легко может сбиться с дороги, благодаря известным влияниям. Трудно переделать свою природу; воспитание, связи, привычки, вкоренившиеся убеждения должны осилить первоначальную решимость, несмотря на искренность намерения... Будет ли граф Шамборский, изменивший самому себе, верен Франции? Мы не считаем его способным к коварству; но он обнаружил слабость, которая является соблазном и государственною опасностью... Собрание может только сделать графа Шамборского королем Собрания, но оно не в силах укоренить его власть на французской почве. Герцог Брольи и его друзья воображают, будто то, что было возможно в 1789 году, возможно еще и в 1873 году. Они забывают целое столетие и общественный порядок, созданный этим столетием во Франция... Школа "исторических восстановителей" (герцог Брольи -- ее типический представитель) вся состоит из революционеров-педантов, планы которых -- "устарелая новизна". Это антикварии, а не консерваторы..."

Рядом со статьей "Daily News" выписываем, тоже в отрывках, несколько чрезвычайно характерных, а в настоящую минуту 40 и особенно замечательных суждений Луи Вельо, в иезуитской газете "Univers", на ту же тему:

"Старые гугеноты, оставшиеся верными Генриху IV, говорили когда-то, чтоб извинить его отступничество от протестантства: "Париж стоит мессы (Paris vaut bien une messe)". Около Генриха V толкутся теперь такие же политиканы и точно так же убеждают его, что "Париж стоит того, чтоб немножко съякшаться с революцией"... Что до них, то ничего им не кажется проще. Король, однако, другого мнения. То, что надо сделать, говорит он, не может быть сделано иначе, как по желанию всех и с помощью всех, под начальством всеми избранного предводителя. Я тот самый человек, который 50 теперь всё соединяет и всех менее разъединяет. В ваших же руках я буду лишь похож на вас и тотчас же стану в разлад и с вами и с самим собою".

"Политиканы возражают ему, что не народ сделан для короля, а король для народа. Король отвечает, что и он так же думает и что потому-то и не отказывается от трудного королевского ремесла -- родового ремесла своего; но что сами они вовсе не народ и вовсе не изображают собою короля и что если он отдастся в руки их партии, то не исполнит своей обязанности ни пред собою, ни пред народом. Они опять возражают; но король объявляет наконец, что разговор пора кончить и что он не торгаш".

"Вот в каком состоянии теперь дело; король молчит, и посетители отходят ни с чем. Теперь ясно, что Генрих V не изменил ни в чем своей первоначальной программе. Тут не великодушие, а убеждение. Анархию нельзя ничем вылечить, кроме как монархией -- естественным жребием французов ... Лишь одна монархия может навеки воскресить порядок во Франции, всякая другая система правления может годиться только на время, даже и в случае успеха. Лишь в монархию Франция чувствовала себя совершенно свободно -- точь-в-точь как всякий здоровый человек, живущий по законам своего темперамента. Генрих V говорит: "Я много означаю и много могу, оставаясь верным принципу, которому служу представителем. Но вне этого принципа я ничто, я теряю всякую силу что-нибудь совершить и, уж конечно, не пойду вас тогда спасать. Верностию моему принципу я излечу отравленную атмосферу, в которой задыхается Франция; отказавшись от моего принципа -- я тотчас же становлюсь одною из тех эатычек, которыми вы вот уже сто лет затыкаете ваши прорехи, беспрерывно меняя и отменяя их. Останьтесь с г-ном Брольи, или восстановите г-на Тьера, или попробуйте, пожалуй, г-на Гамбетту, а меня оставьте в покое. Вы пугаетесь моего знамени; напрасно. Во всяком случае, я не уступлю его, и вы должны понять, что я в этом прав... Это не бравада, это не пустой каприз. Тут необходимость, даже с одной политической точки зрения... Это знамя есть символ моего принципа. Когда вы все его примете, я почувствую, что мы примирились и примирились искренно, что вы забыли ваши обиды и прощаете мне всё зло, которое мне сделали. Если бы я изменил моему знамени и взял бы ваше, вы не могли бы уважать меня. Вы бы всё смотрели на меня, как победители смотрят на побежденного. Вы бы поминутно вспоминали о крови предков моих, пролитой вами на эшафоте, а меня бы обвиняли поминутно, что это я о ней вспоминаю. Я требую лишь того, чего требует моя честь, а честь моя -- ваша честь. Зачем хотите вы, чтоб, восходя на трон, я имел вид раскаявшегося грешника? Я ничего у вас не просил, я никакой милости не просил; я вступаю на трон по моему праву, но вступаю не насилием, не с мечом в руке. Но так как мое право и ваша воля совпали вместе, то и знамя, с которым я возвращаюсь и которое вы до сих пор так не любили, с этой минуты должно быть так же дорого и славно для вас, как и для меня. Иначе и не может быть. При таких примирениях собственное достоинство и правда -- первое дело. Я вовсе не раскаивающийся грешник, но я и не похититель. Прилично ли мне похищать наполеоновское знамя и подвергать себя подобному обвинению? Я предоставляю дому Наполеонов его знамя, с Аркола и до Седана. Белому знамени довольно и собственной славы. Пусть же войдет оно во Францию без боя с французами, и это вшествие останется его лучшей славой"".

"Вот как может говорить Генрих V, -- прибавляет Луи Вельо, -- но он молчит, и это еще лучше. Зачем объяснять то, что Франция и без объяснений понимает. Его дело восторжествует безо всяких речей... Монархия или анархия, монарх или ничего! Эта корона, необходимая для нашего спасения, вовсе не так необходима его славе. Он может со славою возложить ее на себя; но еще более славы отказаться от нее, чтобы не нарушить чести. Никогда не было более счастливого положения в судьбах человеческих, более обещающего и более независимого. Этот победитель не нуждается ни в армии, ни в совете. Нет с ним солдат, нет сокровищ, нет заговорщиков. Он достигнет, несмотря на непреоборимые препятствия,- и ни перед кем не останется за это в долгу, никто не будет иметь права обвинять его в неблагодарности. Он войдет без пролития крови, один, с тем самым знаменем, с которым был изгнан".

-----

Оба эти отзыва о графе Шамборском двух совершенно удаленных одна от другой европейских газет весьма любопытны. В существе дела они отчасти согласны. "Daily News" негодует за то лишь, что граф Шамборский выказал слабость и сделал уступки. Луи Вельо прямо утверждает, что никаких уступок не было, что к графу, напротив, беспрерывно ездят из Парижа уполномоченные, чтоб вырвать у него хоть какую-нибудь уступку, но что "король продолжает хранить молчание". Сведения Луи Вельо, кажется, вернее других.