Город Аликанте, оставленный собственным средствам, отвечал, однако, на бомбардировку из своих орудий чрезвычайно энергично, так что два разбойничьих корабля, "Мендец" и "Нумансия", сильно потерпели и должны были воротиться назад в Картагену ни с чем. По поводу этого злодейства испанское правительство снова пламенно и красноречиво выразилось, что оно вполне сознает необходимость подавить мятеж сепаратистов. Еще бы не сознавать такую необходимость!
На юге Испании разбойничают коммунисты, на севере -- клерикалы. Некоторые экономисты убеждены, что такая разнохарактерность мятежа произошла оттого, что на севере земля раздроблена между огромным количеством мелких собственников (оттого консерватизм, Дон Карлос). Юг же страны состоит почти весь из крупной земельной собственности, а народ почти совсем лишен земельного надела -- оттого пролетариат, коммунизм, желание захватить собственность силой и поделить ее меж собою. Что коммунизм играет огромную роль в теперешнем мятеже юга Испании -- то несомненно.
<1 октября 1873 г.>
Мы приглашаем наших читателей обратить внимание на напечатанную в нынешнем No "Гражданина" статью нашего сотрудника Z. Z. "О борьбе государства с церковью в Германии". Это продолжение напечатанного под тем же заглавием еще в 34 No "Гражданина", и сообщает последние известия об этой роковой 40 борьбе. Хотя в настоящую минуту политический интерес, по-видимому, сосредоточен на другой крайне Европы, но статья нашего сотрудника касается именно того главного, основного пункта, на котором в наше время как бы колеблется вся политическая будущность Европы. Тут не только борьба римского католичества и римской идеи всемирного владычества, которая умереть не хочет, не может и умрет разве с кончиною мира, -- но, в зародыше, и борьба веры с атеизмом, борьба христианского начала с новым грядущим началом нового грядущего общества, мечтающего поставить свой престол на месте престола божия. Князь Бисмарк, конечно не вполне про то ведая, как бы подает, своим презрительным и деспотическим отношением к церкви в новой колоссальной империи, основанию которой столь способствовал политикою "крови и железа", руку свою новым людям, атеистам и социалистам. Припомним опять изречение, приписываемое графу Шамборскому, о настойчивом князе: "Его надо оставить в покое, и он сам разрушит свое творение". Должно думать, что это колоссальное изречение сказано было графом Шамборским тоже несколько бессознательно, по крайней мере, в каком-нибудь более тесном политическом смысле. Всё не верится как-то, судя по фактам, что такие мысли тоже могут заходить в голову графа Шамборского.
Мы опять помещаем ниже массу политических телеграмм из Европы, за всю неделю, и опять-таки почти все они из Парижа. Неоспоримо то, что в Европе, вот уже скоро сто лет, всё начинается с Франции и, кажется, долго еще так будет продолжаться. Этому есть свои причины. Впрочем, несмотря на обилие телеграмм, нового и решительного еще немного. Мы остановились на путешествии короля итальянского в Вену и Берлин, вызвавшем такой восторг и в немцах, и в итальянцах. Король уже с неделю как возвратился в Италию, напутствуемый горячими изъявлениями дружбы императора германского и его фамилии и возложив в свою очередь орден Анунсиады (дающий титул двоюродного брата короля) на старшего сына германского наследного принца, на фельдмаршала Мольтке и на министра-президента Роона. Князь Бисмарк, уже имеющий этот орден, получил из рук короля его акварельный портрет. Телеграмма гласит, что в Риме 21 сентября, то есть в годовщину народного голосования, присоединившего Церковную область к королевству Итальянскому, устроена была восторженным народом иллюминация и горел транспарант, изображавший императоров австрийского и германского и короля итальянского, подающих друг другу руки. Таким образом, итальянцы вполне и с удовольствием сознают, что порвали надолго свои древние (католические) связи с крайним западом Европы и пристали к началу германскому (протестантскому). Во всяком случае политическое обеспечение юного итальянского королевства устроилось, на время, довольно крепко. Расставшись навеки с колоссальной римской идеей всемирного владычества папы, унаследованной прямо от идеи всемирного владычества древнего Рима, итальянцы смотрят теперь хотя и безмерно уменьшенным взглядом на судьбы свои, но зато позитивно и материально и, несмотря на прозаичность занятия, неуклонно хлопочут устроить свое будущее мещанское счастье под знаменем Италии, соединенной во единое конституционное королевство. Очень может быть, что они избрали благую часть. Тут всё зависит от народного гения и во сколько он сам ценит и сознает себя. При этом как бы бросается в глаза хотя и несколько странная, но и не совсем отдаленная аналогия между современными итальянцами и новыми союзниками их, германцами. Эти честные граждане, восторженно смотревшие на вышеупомянутый транспарант, тоже как бы принесли в жертву часть своего религиозного чувства и верования, порешив с своим папой, в видах укрепления своего новенького итальянского королевства, -- как и германцы, восторженно аплодирующие теперь -- и в тех же видах укрепления своей новой колоссальной империи -- новым церковным законам князя Бисмарка.
Рассматривая все парижские телеграммы, невольно приходишь к одному неизбежному выводу: именно, что республике во Франции, кажется, приходит последний конец. То есть не то что нынешней республике, но самому ее "принципу". И если в этот раз она не отстоит себя против Шамбора, то, может быть, никогда уже не возобновится во Франции. Впрочем, тут и не Шамбор; графу Шамборскому, -- хоть и трудно это предположить, -- может быть, и не удастся стать королем. Но республике все-таки нельзя существовать более, ибо от нее во Франции, кажется, все устали. Да и что такое, например, Тьерова республика, у которой наиболее приверженцев изо всей французской республиканской партии? Это нечто совершенно отрицательное. Сам Тьер формулировал неоднократно свою республику тем, что она "необходима, главное, потому, что ни одно из других правительств и ни одна из других партий во Франции теперь невозможны". Такое отрицательное достоинство вовсе не может успокоить усталую Францию, жаждущую порядка во что бы ни стало и силы, чтобы поддержать его. И тем более, что эта отрицательная и будто бы единственно возможная форма правительства в теперешней Франции (вовсе не устраняет другие партии; напротив, дразнит и раздражает их именно своею отрицательностию; ибо каждая другая партия, напротив, уверена, что несет с собою нечто положительное и окончательное для Франции в сравнении с отрицательной республикой. Определять республику так, как определяет ее Тьер, значит самому не верить в нее. Вот почему всякий француз поневоле смотрит на республику как на нечто переходное, почти как на зло, более или менее неизбежное. Такое положение нестерпимо и должно пасть само собою. Оно еще могло существовать с Тьером во главе, ибо Тьер был сила; тем более что всё дело было в Тьере, а вовсе не в его республике. Но теперь и Тьер уже не сила. Сам он, конечно, еще не замечает того; ведь так еще недавно он стоял во главе Франции! Но пока он ждал и собирался -- минута ушла навеки. Без сомнения, ему будет величайшим сюрпризом вдруг теперь узнать, что он всего только великое историческое лицо, окончательно отошедшее в область истории, а затем уже и ничего больше. Кажется, он об этом скоро узнает.
Всего вероятнее, что не поверит тому, но тем горше будет его разочарование. Нельзя же убедиться так вдруг в своей совершенной ненужности. Теперь он возвратился в Париж (из Женевы) и уже серьезно собирается действовать: слишком долго продолжалась его прогулка. Он становится во главе оппозиции большинству Национального собрания и собирается предводительствовать, ввиду близкой катастрофы провозглашения Франции королевством, во-первых, левым центром, любимым местом Тьера в палате, во-вторых, по возможности, левой стороной правого центра и, в-третьих, по возможности, всей левой стороной Собрания. Эта возможность подчинения Тьеру, на время, всей левой стороны Собрания, кажется, осуществима. Слышно, что крайняя левая уже прислала оказать ему, что спорить не будет и избирает его в предводители. Хоть и нигде о том не пишут, но нам кажется, что в этом решении крайней левой чувствуется ловкая рука умного Гамбетты. Но, наверно, все эти приготовления не увенчаются успехом: в роковой момент не только многие депутаты из центров, но даже и из левой стороны не посмеют не подать голоса за графа Шамборского, если дело начнется и кончится, как предполагают все до сих пор, одним решением Национального собрания. Вряд ли даже в таком случае и дойдет до дебатов в Собрании: легитимисты дерзки, решат нахально, насильно и даже, может быть, самому Тьеру не дадут говорить (а он, наверно, уже приготовляет удивительную речь). Легитимисты уже теперь гласно и открыто говорят и пишут, что Национальное собрание в тот роковой день должно быть окружено войском. Об маршале-президенте по-прежнему никто не думает, и легитимисты совершенно уверены в его послушании. Ну что, если в самом деле он всего только честный солдат? Тогда граф Шамборский, конечно, воцарится... на несколько дней. Приверженцы его и знать не хотят, что будет назавтра после своцаренья; им бы только теперь-то место занять. Характерно изречение самого графа Шамборского. Он писал одному депутату, что "не может представить себя королем какой-нибудь партии". Чем же он воображает себя после этого?
В Испании ничего лучшего, даже худшее. Из Мадрида хвалятся, что Дон Карлос чуть не совсем уничтожен; но, наверно, в этом нет ни малейшей правды. На юге Испании дела всё хуже и хуже, а под Картагеной правительственные войска перебегают к инсургентам. Вместо ста миллионов правительственный заем осуществил лишь всего десять миллионов реалов. Решили достать деньги во что бы то ни стало контрибуциями и налогами. В собрании кортесов разлад, и огромная часть их оставляет совсем правительство. Вероятно, провозгласится много новых pronuncia-miento... {военных мятежей (исп.). }
<8 октября 1873 г.>
Выписываем отзыв английской газеты "Daily News" о теперешних французских событиях: