"Не вовремя, не кстати писать в защиту штунды, собственно не вовремя писать о штунде", -- начинает Авдиев, имея в виду только что объявленную Россией войну Турции. Он описывает Одессу первых дней войны: порт, военные корабли на рейде, бегство мирного населения из города.

"Расползаются, как тараканы от порошка, бегут, как мыши из дома, который залит водой".

"Но к чему это всё?.. -- продолжает Авдиев. -- Для того, чтобы Вы, почтеннейший Федор Мих<айлович> извинили вялость письма о штунде. Я давно собирался вам написать о штунде; вот и очутился в положении запоздавшего, по своей вине.

Человек, которому дороги вопросы нравственности, конечно, не может не питать сочувствия к тому, что пишет о штунде оригинальный и талантливый русский литератор и философ. Но вот философ пишет из Петербурга о людях, совершенно ему неизвестных, о людях, которых быт, обстановка, нравы ему неизвестны. Я передам вам то, что я знаю, что видел и слышал.

Вот бросили слово "штунда", бог знает откуда явившееся, которого они и сами не любят. Они называют себя "евангелическими братьями", "русским евангелическим братством". Будем и мы называть их "евангелистами".

Прежде всего я отрицаю всякую их связь с немцами. Крестьянин-малоросс не знает немецкого языка, немецкой речи. Немец-колонист живет особняком, <нрзб>, без слияния с прочими, без слияния крови, без сближения. Жизнь его на виду малороссу-мужику, но влияние единичное, редкое. Если бы вы имели возможность навести справки о положении сект (в Новороссии) у американских миссионеров, последние дали бы вам самые обстоятельные справки; но если бы вы обратились за этими справками по очереди к каждому лютеранскому пастору всех немецких колоний (в Новороссии), вы бы ничего не узнали <...> так как жизнь сект им неизвестна".

Авдиев сообщает далее о существовании "братств" самых разных: православных, немцев, скопцов, анабаптистов, баптистов, реформаторов и что существуют

"между ними два толка: принимающие необходимость крещения (т. е. перекрещения), принимающие Христа и отвергающие то и другое, также всякую духовную иерархию, обряды церковные, важность обряда <...>

Евангелие -- вот альфа и омега их учения. Постичь и следовать учению великому, учению Христа -- вот их религия. Суть чистого учения Христа -- их нравственность, их жизнь. Для всякого положения у них ссылки на Евангелие. Многое они понимают как аллегорию и опираясь на подобное понимание, отрицают всякую обрядность, все внешнее, наносное... А вы думаете, легко это было сделать? Вот был праздник Пасхи. Какое радостное, великолепное служение с полночи в церквах для православных! Легко обломать, <?> эти связи, изведывая свое одиночество? Но спокойно переносится это разобщение во имя правды, как они ее понимают, во имя любви к слову Христову. К 10-ти часам утра они собираются в свою хату, чинно садятся по лавкам, на стульях. За столом садится тот, кто будет "держать собрание". Пред ним Евангелие, "Приношение православным христианам", т. е. сборник духовных песен (изд<ание> Петер<бургского> немца Блиснера <выгодная афера>). И только в этой компании вы встретите всех возрастов людей <...> мужчин и женщин. Женщины сидят особо <...> Вы видите парней из биндюжников, вы видите ободранных нищих (безносых иногда), всего страннее видеть подростков... Что их влечет сюда? К этому однообразному пению псалмов и <нрзб> безвестных виршей Блиснера? 8 песней (по 8 строф, не более) пропоют с расстановками и все на один и тот же мотив. Дорого бы я дал, чтобы узнать, чтобы определить лад <?>, происхождение этой мелодии. Каждая песнь сначала прочтется важно, спокойно и благоговейно старшим, за ним всеми поется. Начинается чтение Евангелия и объяснение старшим <...> За тем молитва или "старшего брата", или того, кто почувствует потребность <нрзб>. Все встают и люди слушают импровизацию молящегося или молящийся падает на колени, другие также. Льется речь, слова благодарности и покаяния, льются слезы; один вдохновляет других... Странная картина... Раз как-то после собрания я спросил знакомую женщину, о чем она так плакала? "Вот ваш муж здесь, он здоров. Вы выдали недавно вашу дочь (за сектанта) хорошо. О чем вам горевать?" Мне что-то отвечали о грехах. Какие могут быть у них грехи? Они святые с своим пиэтизмом... Они вчитываются в Евангелие и проникаются историей Христа Спасителя, его страданиями. Он требует покаяния, и эти люди каятся! Какие их грехи? Они не крадут, не завидуют, не пьянствуют, не лгут, не ругаются, живут скромно, работают (если есть работа)...

Это люди, прежде нас узревшие, во что превращается религия у послушных овец православной и всякой официальной церкви. Положа руку на сердце, скажите, Федор Михайлович, разве та религия миллионов русского крестьянства, то православие, которое вы восхваляете, в котором видите силу и особенность России, заключает в себе зиждительное начало? Затем ведь все достоинства православия отрицательные и скорее зависят от посторонних обстоятельств, чем от духа этой религии. Что такое православие искреннее? Смирение, покорность <?>, упование, послушание властям, пост, незлобие -- это христианство русского крестьянства. Но ведь им зачем же иерархия, и богословие и прочее? Но вот нравы церковников повреждаются. Служитель Христа в Новороссии <...> арендует землю <...> делает поборы, пьянствует... Так что же? Закрыть глаза на все это? "Не судите, да не судимы будете..." Это потом, а сначала все это возмущает. Теперь сектант говорит о православных священниках: "Слепые вожди слепых", но говорит спокойно, без злобы. Но не возвратиться ли нам к вашей статье?"