Авдиев цитирует главку "Штунда и редстокисты" и полемизирует почти со всеми рассуждениями Достоевского о штунде. Он не согласен, что штунда -- результат немецкого влияния, что сектанты стремятся к зажиточной жизни: "...поняли, что немцы живут богаче русских и что это оттого, что порядок у них другой" (25, 10). "Ошибка, -- утверждает Авдиев. -- Евангелист не ищет богатства". Возражает он и на следующее суждение Достоевского: "Спор начинают уже с самого начала, и тот час же, с самых первых двух слов спор уходит в букву" (25, 11). "Неверно,-- пишет Авдиев. -- Поклонение букве, о! какое незнание состояний наших южных сект! Споров, ожесточений, вражды нет, нет, нет!.. И даже опять замечу, "беспомощной глупости" нет. Педантское лицемерие? -- снова цитирует он Достоевского -- У кого это?". Приводя фразу из "Дневника писателя": "Добытое веками драгоценное достояние, которое надо бы разъяснить этому темному народу в его великом истинном смысле, а не бросать в землю <...> в сущности пропало для него окончательно", -- Авдиев продолжает:
"Но то-то и есть, что не пропало, а питает и животворит. Надо бы разъя с нить, а кому? Иезуиту обер-прокурору святейшего синода? Его рабам: черному (позорному) духовенству и белому, <нрзб> положение кот<орого> известно вам? Тургеневский поп (см. рассказ в "Нов<ом> вр<емени>" "Сын попа") вот тип лучшего православного духовного отца. Но много ли таких? И при том это "деревенский".
Да, для темного, замученного народа этот последний храм. А если жизнь <нрзб> юга России толкает сознание, будит его? Тургеневский поп ответил на вопросы? Нет. У него одна сила -- покорность, молитва. Православием сильна Русь, слов нет. Но не вся Русь, а ее ядро. Окраины идут несколько иначе. Их теперь не разберешь.
Вы совершенно правы, осуждая секту как обособление, как отщепенство, как ослабление православия или национальных сил России; я понимаю вас и сам стал с удовольствием читать ваши величания православия. Все-таки вера видна. Но вы нетерпимы и деспотичны. Вы наделали объяснений и надавали эпитетов не заслуженных невиновными ревнителями евангельского учения.
Вы там выше сказали: начнут опять сначала <...> Конечно, начнут сначала, ибо пройденного другими не ведают".
Авдиев приводит примеры рассуждений сектантских идеологов о крещении, предлагает Достоевскому сообщить подробности и цитаты из их проповедей. Не только обряд крещения, но и причастие не признается сектантами, сообщает Авдиев и продолжает:
"Вот это-то и дурно, скажете Вы, что сектанты разъединяются с братьями православными. Но ведь и при Христе так же было. Двери их открыты. Окна также. Православные подходят к окну, слушают, но никакого знака насмешки, упрека, как было прежде. Приходят, приходят бабы с детьми за пазухой. "И вы к нам? Посидеть? Послушать?" -- ласково говорят ей. Да, посидеть, -- отвечает знакомая. Если народ не бьет, не бейте и вы, дорогой Фед<ор> Мих<айлович>! Единство ваше -- идеальное, в жизни его нет; какое правило без исключений. Жизнь не ошибается, а вы этой жизни не знаете. Знаете ли, что вы знаете хорошо? Белые петербур<гские> ночи. Они замучили ваши нервы. Знаете горе, нужду, величие народа, но не знаете малоросса, юга России..."
Замечая, что ни перевод книг Священного писания, ни распространение их не учит народ читать и понимать Евангелие, Авдиев подчеркивает, что люди все больше "идут в штунду". "Это дело народное, -- утверждает он. -- Поймите это!.." И продолжает:
"Одного я боюсь, что немец евангелич<еского> исповедания станет ближе темного православного брата. Очень боюсь, но и работаю для примирения. Если братство пойдет вперед -- смотрите, для Америки между его членами явятся через 20, 30 лет совсем "зрелые граждане". Да разве они не пригодятся русской земле? Не дай Бог!"
В конце письма корреспондент извиняется за величину письма и "за неразборчивость почерка". "Едва ли переубедил вас, -- заканчивает Авдиев, -- но исполнил свой долг. А много, много бы еще написал".