5 Младший сын Достоевских Алексей умер 16 мая 1878 г. в возрасте неполных трех лет "от внезапного, никогда не бывавшего до сих пор припадка падучей болезни" (301, 31). "Утром в день смерти он еще лепетал на своем не всем понятном языке и громко смеялся с старушкой Прохоровной, приехавшей к нам погостить пред нашим отъездом в Старую Руссу" (Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 344).
6 Похоронен 18 мая 1878 г. на Большеохтинском кладбище, рядом с дедом Григорием, отцом А. Г. Достоевской.
7 Дети Достоевских. 10 февраля 1875 г. Достоевский писал жене в Старую Руссу: "Скажи детям, что Прохоровна им кланяется и любит их, а об Феде над его карточкой плачет. У ней и Федя, и Лиля висит на стене" (Достоевский Ф. М., Достоевская А. Г. Переписка. С. 152).
8 А. Н. Сниткина, мать А. Г. Достоевской.
9 Скорее всего, кто-то из прислуги Достоевских.
10 А. К. Гриббе -- домовладелец в Старой Руссе, у которого Достоевские в 1873--1875 гг. снимают на лето часть дома. После смерти Гриббе (1 января 1876 г.) Достоевские покупают дом у его наследников.
А. И. Курносова--Достоевскому
О коло 11 января 1880 г. Петербург
Федор Михайлович! Простите!
Я, совершенно незнакомая и неизвестная Вам, обращаюсь к Вам с просьбой, с сильной просьбой -- ответить мне хотя бы в нескольких словах на мое письмо. Боже мой, мне так совестно, так неловко было писать, что я, несмотря на сильное желание уяснить себе многое, все же стеснилась и долго не решалась обратиться к Вам с просьбой: мне все казалось, что Вы, прочитавши мое письмо, махнете на него рукой и оставите без внимания, а это ведь мне было бы очень обидно, или же (чего я ужасно страшилась) подумаете то же, что некоторые мои знакомые не постеснялись сказать мне в глаза, "что я хочу обратить на себя Ваше внимание" с той целью, какая преследуется многими, "выступить литературным героем". Но как они меня не понимают -- я ничего такого не хочу; я хочу слышать от Вас слово, от Вас же именно потому, что я, Федор Михайлович, Вас крепко уважаю; я верю Вам так, как ни в одного человека в мире, ни один человек не служит для меня таким нравственным светилом, как Вы. Когда я послушаю Вас на вечерах,1 вот тогда-то мне и легче станет и на душе светло, так светло, как было тогда, когда я была маленькая и когда у меня была добрая мать, -- теперь у меня никого нет; нет того, кого душа хочет, а хочет она светлого, чего-то хорошего, во что бы можно было верить всю жизнь, во имя чего можно было бы и пострадать даже, если нужно; а у меня нет; люди с вечно мрачной душой, живущие сами не сознавая "зачем" и "что", эти люди отняли, разбили у меня веру в Христа -- как Бога всегда сущего, а оставили мне только недосягаемый идеал человека, человека, к которому я стремлюсь всей душой, но в существование которого не верю; кругом же... кругом ничего, ничего нет, что бы поддержало эту веру,2 прошла вера в Христа, исчезла вера и в возможность хорошего на земле, и вот мне скверно, мрачно -- подчас не знаю, зачем я живу, для чего, зачем приношу людям горе, радости нет, зачем мне не умереть? Невыносимое состояние, а с жизнью расстаться все же не хочешь и вот начинаешь хвататься за все, из чего можешь хоть что-нибудь добыть, чего нужно; начинаешь искать почвы, словом, ищешь то, за что можно бы было ухватиться, что крепко бы связало с жизнью. А тут раздастся голос такой же ужасающий, какой слышен в "Великом инквизиторе".3 И все одно и то же говорят, почему это? Зачем они говорят и за чем меня испортили, что мне делать? Я хотела бы убежать на время от людей, пожить одна с своими идеалами, снова укрепить свою веру, но, к несчастью, меня многие любят и не дают простора душе моей, которой подчас не в силу все переносить. Начну я говорить что-либо "о Христе, о правде". А они мне "хороший обед, сытый желудок, удовлетворение всех потребностей, какими наградила нас разумница природа, вот суть где". Выходит, что я жалуюсь на людей, а себя хвалю, но это не так, Федор Михайлович, я на них не жалуюсь, но говорю потому, чтобы лучше уяснить Вам мое состояние, а то ведь я плохо говорю, все перескак<ив>аю с одного на другое, но Вы поймете меня и ответите -- мне ведь так трудно было посылать Вам такое послание -- вот уж целый год как я только временами перестаю думать о нем. Я знаю, что Вы лучше, чем кто-либо другой, можете разъяснить все вопросы, касающиеся душевной жизни человека, я знаю также, что Вы помимо чисто физических потребностей человека признаете другие более высокие духовные потребности. Вы никогда не отрицали добродетель; я все это знаю, уверена в этом, но подчас невольно поддаешься влиянию обстановки и все прекрасное кажется одной химерой, продуктом фантазии, вот тогда-то мне и особенно хочется услышать Ваше мнение, Ваш взгляд, который меня сильно может поддержать и направить в хорошую сторону -- это я знаю по опыту: нет других книг, могущих иметь на меня такое благотворное влияние, как Ваши: "Идиот", "Братья Карамазовы", "Преступление и наказание" и Гюго "Misérables". У меня временами является какая-то необходимая потребность читать Ваши произведения, и я всегда себя удовлетворяю, но теперь, когда мне особенно плохо, -- мне захотелось Вас видеть и из Ваших уст слышать, но т<ак> <как> это невозможно, к моему несчастью, то я решила удовлетвориться хотя несколькими словами, написанными Вами ко мне. Еще раз прошу Вас, Федор Михайлович, не откажите мне в том, в чем я сильно теперь нуждаюсь: если Вы не имеете времени свободного на то, чтобы написать мне хотя немного, то потрудитесь написать тогда: "Я не могу" или "не хочу", словом, что-нибудь. Последнее все же лучше будет, чем абсолютное молчание.4 Адрес мой такой: Высшие женские курсы, Сергиевская улица, дом No 7. Надежде Николаевне Барт с передачею Александре Николаевне.