10 мая 1876 г. Дмитровск
Милостивый государь
Федор Михайлович.
В нашей современной гнилой прессе Вы являетесь как Древний Пророк (ради правды не подумайте, что это сравнение сделано для красоты слога). Когда печатное наше слово обличало до опошления, Вы один стали, вне его направления, с своим Дневником
Провозглашать
Любви и правды вечные уменья.1
Первый номер Вашего Дневника с самой первой страницы показал нам всю чистоту Ваших намерений; мы сочувственно отнеслись к Вашей глубокой симпатии к народу, к семье и к детям, как основанной на идее вечного ученья. Разбор речи Спасовича2 произвел у нас потрясающее впечатление; но простите за откровенность: Вы много дали места г-ну Авсеенке;3 для ответа ему Вы пред этим достаточно высказались за Народный Идеал; если же отвечать самозванным публицистам на все те плевки, какими они одолжают народ, то тесны будут пределы Вашего Дневника. Вы хорошо сделали, что номер дневника ограничили 1--2-мя листами; это самое (конечно при содержании) ставит нас в невольное уважение к каждой его строке, и мы его прочитываем как страницы Св. Писания (опять не для красоты слога). И поэтому просим Вас - обходите, пожалуйста, Авсеенко с братиею.
С чувством глубочайшего омерзения прочитали мы дело Каировой;4 это дело, как фокус объектива, всецело выразило собою каротину утробных инстинктов, для которой главное действующее лицо (Каирова) формировалось путем культурной подготовки: мать во время беременности вдалась в пьянство, отец был пьяница, родной брат от пьянства потерял рассудок и застрелился, двоюродный брат зарезал свою жену, мать отца была сумасшедшая -- и вот из этой-то культуры вышла личность деспотическая и необузданная в своих утробных пожеланиях; обвинительная даже власть стала в недоумение перед этой личностью -- и дала себе вопрос: не сумасшедшая ли она? - Эксперты частью положительно это отрицали, а частью допустили возможность сумасшествия, но не лично в ней, а в ее поступках. Но сквозь всего этого процесса проглядывает не сумасшедшая, а женщина, дошедшая до крайних пределов отрицания всего святого; для нее не существует ни семьи, ни прав другой женщины -- не только на мужа, но и на самую жизнь, но все для одной только ее и ее утробных похотей.
Ее оправдали, может быть, как сумасшедшую, это еще слава Богу! По крайней мере нравственная распущенность отнесена не к прогрессу ума, а к разряду "психических болезней".
Но в "нижнем помещении публики, занятом исключительно дамами, послышались аплодисменты" ("Биржев<ые> вед<омости>").5 Чему аплодисменты? -- Оправданию сумасшедшей, или торжеству расходившейся страстной натуры, или цинизму, проявленному в лице женщины?..