Я столько пережил, что уже сам хорошенько не знаю, что и кого я теперь переживаю. "Отечественные записки" в своей октябрьской книжке уверяют меня, что я переживаю литературу скандалов.
Обвинение во всех скандалах, даже в зарождении, в основании всей литературы скандалов обрушивается теперь на голову одного г-на Панаева. Обвинение нешуточное и вовсе не такого рода, чтоб можно было перенести его хладнокровно. А впрочем, может быть, г-н Панаев переносит его очень хладнокровно. И в самом деле, что ж тут очень-то горячиться? Правда, обвинение это взывает к общественному мнению и исходит из двух самых степенных, самых, по-видимому, осмотрительных органов нашей журналистики. Шуму по поводу скандалов наделано много.
Когда я прочел диатрибу "Отечественных записок", мне показалось, что вся наша современная литература, начиная с г-на Гончарова и кончая Марко Вовчком, есть не что иное, как огромный скандал. У меня есть сосед по имению, человек добрый, но очень невзлюбивший русской литературы с тех пор, как поднят был один известный вопрос, -- так он теперь всё носится с "Отечественными записками" и всем тычет пальцем, смотрите, дескать, полюбуйтесь, вот она литература-то скандалов. Я б ее еще не так отделал!
И если подумаешь, что весь этот шум, все эти обвинения происходят оттого только, что в фельетонных отделах некоторых журналов задеты две-три личности, уже чересчур зарисовавшиеся перед общественным мнением, личности, которые уже чересчур затолклись у нас перед глазами, так что зарябило у нас до слез, как иногда рябит, когда долго засмотришься на облако толку ш, {Из всех толкуш самая скучная есть без сомнения литературная толкуша. Что бы г-ну Панаеву в пандан к своей прекрасной повести "Литературная тля" описать литературную толкушу.} снующих перед вами в тихий летний вечер; так вот, если подумаешь только об этом, то невольно скажешь, что молода еще наша литература, если такие пожилые и почтенные журналы так неловко проговариваются. Впрочем и то сказать, в известные лета начинаешь делать престранные вещи.
Нет ничего нелепее и вместе смешнее этих криков о скандалах, особенно если взять в соображение, что их испускают "Отечественные зап<иски>" и "Библиотека для чтения". Я не говорю уже о "Петербургских ведомостях"; для нас давно не тайна, что эта газета состоит по особым поручениям и на посылках у "Отечественных записок". Осенние походы ее перешли ей по наследству от прежней "Северной пчелы" и давно уже перестали удивлять даже нас, провинциалов. Впрочем, эта газета до того уже упала в общественном мнении, что на нее даже никто не отвечает. Какие нападки она ни делает на "Современник" или на "Русский вестник", эти журналы даже и не оборачиваются посмотреть, откуда на них сие? Мало, видно, делать разные улучшения, заводить разных корреспондентов (впрочем, надо отдать им справедливость, скучноватых) единственно потому, что другая газета в самом деле улучшается и грозит опасной конкуренцией. Всё это внешние улучшения, и газета по-прежнему будет падать, если не начнет издаваться на прямых, безукоризненных основаниях. Но как могли так переполошиться "Отечественные записки", которые постоянно ратовали за гласность и за свободу мнений. Так-то вот и всегда у нас. Иной господин целую жизнь свою кричит о гласности, приобретает себе этим ранг литературного генерала; начинает смотреть такой важной особой, а чуть крошечку кольнут его, начинает кричать караул, скандал на всю русскую литературу. По моему мнению, у нас скандал скорее можно встретить в так называемой серьезной статье, чем в стишках и фельетонах. И в самом деле весь скандал, о котором раскричались почтенные журналы, сходится на два -- на три стихотворения да на два-три фельетона.
Если эти стишки и статейки -- скандал, то прямо утверждаю, что есть другие скандалы, гораздо более серьезные. Разве не скандал, например, эта тревожная и, теперь можно сказать утвердительно, нескончаемая переписка г-на Каткова с г-жою Евгенией) Тур? Можно ли так зарисоваться перед общественным мнением и смотреть на свои домашние дела, на свою домашнюю стирку, как на дело великой важности, как на какое-то чуть не государственное дело, в котором каждый из читателей непременно обязан принять участие? Разве не скандал в своем роде статья г-на Дудышкина о Пушкине, статья, которая сама себя испугалась и поспешила умолкнуть? Разве не скандал некоторые статьи г-на Бова в "Современнике"? Разве не скандал само объявление об издании "Отеч<ественных> записок" в будущем году? Утверждать, что после Белинского началась только серьезная критика и оценка наших писателей, между тем как вся-то эта критика вплоть до 54 года занималась весьма важными спорами о том, в каком году родился такой-то писатель и в каком месяце получил он такую-то награду, -- утверждать это, по-моему, скандал. Разве не скандал говорить о своей собственной драме как о счастливом приобретении для журнала? Нам посчастливилось, говорит г-н Писемский в своем объявлении, да еще подписывается под ним, -- посчастливилось совокупить три лучшие произведения русской литературы за 60-й год, и в том числе называет свою драму. А ученые скандалы "Современника", а ваша серьезная авторитетность, с которою вы часто говорите о пустяках, а ваша лесть перед литературными авторитетами -- разве это не скандал? Ведь бывали примеры, что иные рецензенты забегали к такому-то литературному генералу за тем, чтоб попросить у него позволения не совсем одобрительно отозваться о таком-то месте или о такой-то сцене его романа или повести. Может быть, вы не знаете таких рецензентов? А я даже видел карикатуру на этот случай. Да чего лучше? В "Отеч<ественных> зап<исках>" я однажды зараз прочел две критики на повесть "Накануне" г-на Тургенева. Одну, написанную, кажется, г-ном Басистовым, а другую, доставленную самим г-ном Тургеневым, а ему, вероятно, откуда-нибудь присланную. Первую я уже позабыл: в ней всё такие фимиамы были... Вторая написана была с достоинством. В ней прямо говорилось, что худо, что хорошо в повести г-на Тургенева. Что ж бы вы думали, милостивый государь? Везде, где критик порицал автора "Записок охотника", везде редакция поспешила заявить свое несогласие. Чего бы уж тут, кажется, лебезить редакции? Г-н Тургенев сам прислал эту критику в редакцию, сам захотел не скрыть от публики не совсем благосклонных отзывов остроумного критика -- нет! и тут нужно подкурить. А всё надежда получить от знаменитого новеллиста... хоть что-нибудь, лишь бы только одно имя. И в самом деле в объявлении об издании "Отечественных записок" в числе разных имен стоит и имя г-на Тургенева. Не знаю, много ли пишут там господа А. и В., но положительно знаю, что в последние годы не встречал в них повестей г-на Тургенева, а между тем имя его с неутомимым упорством сохраняется в ежегодных объявлениях "Отечественных записок". Я уж думаю, милостивый государь, не участвует ли в них наш романист под каким-нибудь псевдонимом.
Мне приходит теперь на мысль, милостивый государь, что если когда-нибудь появится в печати, например, переписка покойного Белинского с его московскими друзьями, -- что ж? и она будет скандалом в нашей литературе? Вы, может, скажете: пусть художник берет свои типы из действительности, но зачем же публиковать те лица, те факты, которые дали ему первую мысль и побудили его написать свое художественное произведение? Всё так, отвечаю я, но почему ж не опубликовать и лица, если они действительно достойны позора или посмеяния? Отчего не указать на них пальцем? Художественное произведение само по себе, а гласность сама по себе; неужели ж вы пойдете против гласности? Ведь кричали же в первое время появления Гоголя, что его лица недействительны, что таких лиц не бывает в натуре. И сколько кричали-то! А если б рядом с художественным произведением была тогда и гласность, публика бы увидала, что прав Гоголь, а виноваты его обвинители. Вот в этом-то смысле я и говорю, что без гласности проиграет и художественное произведение. Неужели ж, повторяю, эта переписка будет тем родом литературы, "в котором играет главную роль лицо, а не идея, факт, а не творческое создание", как начинают "Отечественные записки" свое строгое слово? Ну, что ж, что тут лицо, а не идея? что тут факт, а не творческое создание? Никакая литература в мире не может обойтись без этого рода письменности, а тем более литература развивающаяся, богатеющая, вступающая в права свои. Творческое создание, нет спора, вещь прекрасная, я стою за то. Но если в литературе будет все шито да крыто, если до нас не будут доходить иногда вести о том, как бесчинствует сильный над слабым, к каким плутням прибегает такой-то откупщик и как грабит бедный люд такое-то лицо, поставленное правительством, чтоб оберегать людей, а не грабить; как иногда зарисовывается ослепленный счастием такой-то промышленник, -- то от этого, право, потеряет и творческое создание. Ведь из лиц живых, снующих, богатых, бедных, честных и плутующих создает оно свои типы; ведь из суммы фактов, выживаемых народом, создает оно свои перипетии? Вы называете это литературою скандалов, а я называю это черновою работой, стеллажами, известью и глиной для чудных замков творческого создания.
Позвольте мне, милостивый государь, проследить по пунктам всю статью "Отеч<ественных> зап<исок>". Она замечательна во многих отношениях. Сверх того, надобно же наконец показать некоторым журналам, что в наше время трудно уже так морочить читающую публику, как морочили ее в тридцатых и сороковых годах. Она уже не та, она много выросла в последние годы, ее прибыло. Как ни скрыты ваши потаенные нитки, которыми вы двигаете ваши марионетки, она видит эти нитки и очень хорошо знает, к чему всё это клонится. Она не виновата, что вы остались те же и при тех же понятиях, мнениях и верованиях, что и в сороковых годах. Вольно ж вам было не замечать ее чудного роста. Она уже не прежний ребенок: она очень хорошо видит и ваши осенние походы, хоть вы прямо и не говорите, что, дескать, любезные читатели, не подписывайтесь на такой-то журнал; из прежней грубой формы вы уже выжили. Ф. В. Булгарин теперь уже невозможен. Видит публика и ваши журнальные вражды, поднимаемые будто бы из-за принципов науки или искусства, а на самом деле из очень личных целей. В протоколе общества пособия нуждающимся литераторам и ученым (4 октября), по поводу разных упреков обществу, было сказано: "... такие упреки, доводимые до общего сведения и остающиеся без ответа, вредят целому обществу в мнении иногородних его членов и той части публики, которая не посвящена в тайны петербургской журналистики и петербургских литературных отношений". Стало быть, действительно существуют тайны петербургской журналистики и петербургских литературных отношений. Отзыв общества я считаю в этом смысле почти официальным уведомлением.
Обращаюсь к статье "Отеч<ественных> зап<исок>". Эта статья, как вы уже знаете, написана по поводу сочинений г-на Панаева. Первая часть ее подписана каким-то непризнанным поэтом. Если "Отечественные записки" считают скандалом стишки в разных шуточных изданиях и фельетоны Нового поэта, то эта статейка тоже скандал. Она написана в таком тоне: Ах, Иван Иваныч, как вам не стыдно, Иван Иваныч; я от вас этого никак не ожидал, Иван Иваныч; я вас знал еще маленьким, Иван Иваныч! и т. д., а несмотря на это, я не назову этой пустенькой статейки скандалом. Она -- статейка неловкая, неостроумная и даже дурного тона, но не скандал, точно так как не составляют скандала и мелкие стишки и фельетоны Нового поэта. Конечно, помещенная в серьезном отделе такого серьезного журнала, как "Отеч<ественные> зап<иски>", журнала, говорящего обо всем с нахмуренною бровью, эта статейка как-то невольно режет глаза, но пусть уж она не будет скандалом. Не всякая дурная шутка составляет литературный скандал. Привилегия или монополия скандалов остается за нашими серьезными журналами. Вот послесловие этой статейки, записанное по всем признакам человеком, очень близким к редакции, человеком, очевидно очень серьезным, близко подходит к скандалу.
"Этот-то род литературы, -- так начинается это послесловие, -- в котором играет главную роль лицо, а не идея, факт, а не творческое создание, получил у нас широкое применение и образовал целую литературу скандалов. Скандалы появились -- мы уже теперь говорим не о г-не Панаеве и Новом поэте -- в журналах толстых и тонких, на столбцах газет и еженедельных издал ни".