Вы говорите не о г-не Панаеве и не о Новом поэте? -- так о ком же? Уж не об обличительной ли литературе? В таком случае, в критике "Отеч<ественных> зап<исок>", которая с тех пор, как Белинский покинул этот журнал, сделалась одним из бесцветнейших его отделов, произойдет с будущего года значительпая перемена. Она, стало быть, примкнет к "Библиотеке для чтения", и у нас вместо одного журнала искусства для искусства явится их два. Все-таки лучше иметь хоть одно не совсем верное направление, чем вовсе не иметь никакого. Но нет, не то, кажется, хотят сказать "Отеч<ественные> зап<иски>". Продолжаю делать выписки:
"Ему (то есть этому роду литературы, где лицо и т. д.) преданы дутой и телом все бездарности, потому что он очень легок; на нем основывают свою репутацию вновь появляющиеся журналы и газеты, потому что скандал заставляет говорить о себе и привлекает подписчиков; к нему прибегают люди, которые и не имели его сначала в виду, но в разгаре полемики не сумели сдержать себя. Городская сплетня, личная клевета заступила место таланта, и мы присутствуем при том безобразии литературных выходок, которое служит весьма прискорбным явлением настоящего времени".
Нет, тут очевидно не обличительная литература. Тут опять о стишках, и я, на которого, слава богу, не пишут еще ни стишков, ни эпиграмм и у которого потому кровь течет правильно г покойно, я никак не могу понять ни такого ожесточения, ни такого преувеличения. Прочтя вышеприведенные строки, право, подумаешь, что у нас не осталось уже ни одного таланта и все они пустились писать смехотворные стишки на почтенного редактора "Отеч<ественных> зап<исок>", потому что, заметьте, кто пишет подобные стишки, тот уж не талант. Подумаешь, что вся наша литература: и мужчины-писатели и дамы-писательницы и дети-писатели и псевдонимы и анонимы бросили писать романы, комедии и повести и стали выделывать только скандалы. Ну можно ли так волноваться из-за таких пустяков? Вся-то эта, по-вашему, литература скандалов сводится на несколько стихотворений, которые все наперечет. Надобно уж слишком сильно принять к сердцу несколько куплетов, чтоб из-за этого поднять такой гвалт Мне, человеку постороннему и, главное, хладнокровному, хочется сказать почтенному редактору: милостивый государь, вы любите гласность, по крайней мере вы с самого основания своего прекрасного журнала взывали к ней, ждали и звали ее. И вот вдруг, с началом нынешнего благословенного царствования, расступились облака, заволакивавшие наше небо, и сквозь них весело проглянул голубой клочок его. Стало возможным осмеивать некоторые лица или всем надоевшие или злоупотребившие закон и власть, им предоставленную, или, наконец, такие, как, например, господин Козляинов, которые нет-нет да и отдуют немку. Вместе с куплетами на этих господ, вероятно по ошибке, написали несколько куплетов и на вас. Ну что ж что написали -- велика важность! Неужели ж из того, что гласность раз ошиблась, -- долой ее. Нет, милостивый государь, если вы любите гласность извиняйте и уклонения ее. Вы конечно не оскорбитесь, если к поставлю лорда Пальмерстона на одну доску с вами -- он человек почтенный во всех отношениях -- что ж, он не обижается, когда его продернут иногда в двадцати или тридцати оппозиционные журналах, да осмеют в десятках шуточных, да обругают на чем свет стоит в сотнях иностранных -- французских, немецких, американских. Поверьте, что после всего этого продергивания es кушает с своим обыкновенным аппетитом, и ночью, когда говорит в палате, голос его не дрожит и не взволнован нисколько. И никогда на ум ему не вспадет желать уничтожения гласности, И за кого вы стоите, за кого вы ратуете, милостивый государь? За господ Гусиных, Сорокиных, Козляиновых, Аскоченских, потому что если не считать вас, милостивый государь, вас, которого задели, может быть, по недоразумению, ведь куплеты писались только на подобные лица. Стало быть, всё, что вы писали о гласности, все ваши воззвания к ней, вся ваша жажда ее -- всё это были слова, слова и слова?.. Стало быть, пусть пишут про других, мы будем молчать и посмеемся еще с приятелями над осмеянными лицами, только бы нас-то не трогали. Нет, милостивый государь, ваше поколение (я старик, совсем старик, у меня и ноги уж не ходят, и потому я не принадлежу к вашему поколению) и без того уж много играло словами. Может быть, историческая роль его была играть словами, но из этих слов растет теперь новое поколение, для которого слово и дело, может быть, будут синонимами и которое понимает гласность несколько шире, чем вы понимаете ее. Я согласен, что вам всё это крайне неприятно; я знаю из разных печатных статеек, что вас всюду выбирают на почетные места: вы член комитета Литературного фонда, вы даже казначей его, вы главный редактор Энциклопедического лексикона, вы, одним словом, -- лицо, а не то что какая-нибудь персона; понимаю, еще раз понимаю, как вам всё это неприятно, но что ж делать? укрепитесь. Нельзя же вдруг вычеркнуть из жизни прежние либеральные годы, прежние верования. Такое уж видно время, слава богу, пришло, что и лицом-то нельзя быть без этих верований.
Вы тоже неправы, милостивый государь, и с точки зрения риторики и пиитики. Разверните Кошанского, и вы увидите, что эпиграмма, куплет и даже триолет (этот последний род забыт, к сожалению, с самого Карамзина) имеют в каждой литературе право гражданства. Лучшие эпиграммы писал Пушкин. Право, как пораздумаешь, милостивый государь, так и выйдет, что наше время не выдумало нового пороха. Наши куплетисты и сатирики должны сознаться, что и они повторяют зады, да и вы, милостивый государь, повторяете зады же. Как до них писались Пушкиным и другими нашими стихотворцами куплеты и эпиграммы, так и до вас Фаддей Венедиктович Булгарин тоже вот сильно восставал на этот род литературы, где "главную роль играет лицо, а не идея и т. д.", как вы выразились в своем журнале. Вы тоже неправы и там, где говорите, что этому роду "преданы душой и телом все бездарности, потому что он очень легок". Во-первых, он вовсе не легок: надо иметь особый талант, чтоб смешить, особый склад ума, чтоб написать нечто остроумное и грациозное в этом роде, а во-вторых, должно сознаться, что большая часть стишков, написанных в честь разных лиц, были грациозны и остроумны. Вы, конечно, по щекотливому положению своему не можете быть судьею в этом деле, а то непременно согласились бы со мною. Разумеется, из вежливости и приличия, говоря с вами, я не стану делать выписок, но вспомните для примера ваше будто бы свидание с господином Перейрой в "Искре", который, сказать кстати, так грубо и неприлично обошелся с редакциею "Санкт-Петербургских ведомостей", написав ей такое длинное, но тем не менее не совсем вежливое послание. Как угодно, а статейка "Искры" в высшей степени зла и остроумна, а в этом ведь и заключается всё качество эпиграммы. Позвольте мне припомнить одно стихотворение, очевидно написанное не на вас, хоть там и есть слово "редактор",-- но мало ли редакторов в Петербурге и Москве. К тому же для очистки совести я нарочно посмотрел на ваш портрет в издании Мюнстера и увидал, что волосы ваши прямые и гладкие, а тут воспевается какой-то кудрявый редактор. Мне потому хочется привести здесь эти стишки, что они очень милы и грациозны, а главное, не обидны и не злы. Я говорю здесь о стихотворении:
Блуждает старец среброкудрый
Между тиролек и цыган;
Что ищет он, редактор мудрый,
Что потерял в кафе-шантан.
Поет и пляшет труппа Лендта,
Фохт чудным светом залил сад,