"Какое ж наше общество? Достаточно ли оно подготовлено для решения этого вопроса? Что если б подобный свист раздался, -- не говорим в Германии и Англии -- но даже в теперешней Франции, как бы взглянуло на свистунов долго живущее литературного жизнию общество? Там бы оно ответило личной расправой, которая весьма действительна для лиц, скрывающихся под псевдонимами; а потом и общим презрением покрыло бы людей, которые глумятся без цели, смеются над тем, что их же вскормило. Дело литературы есть дело общества, и потому правительство на Западе, дав средства з ащитить личность, само ни во что не вмешивается".

В этом деле, мне кажется, наше общество настолько же подготовлено, как и всякое другое, как французское, как английское. В последние прожитые нами с таким волнением годы мы видели в этих обществах столько неразумного смеха, столько диких вопиющих глумлений, что смело можно сказать: общество в этом отношении везде одинаково. Вся разница нашего общества от французского или английского (повторяю, только в этом отношении) заключается в том, что у нас почти нет партий, по крайней мере строго организованных, и наше общество, если и смеется иногда невпопад, то по крайней мере бескорыстно. Смеется, потому что смешно, а не потому что осмеянная личность принадлежит к враждебной какой-нибудь партии. Да и на Западе, милостивый государь, общество само по себе, а суд сам по себе. И там одно общество не доставит еще удовлетворения обиженному. Нужен еще для этого и суд. Вы, кажется, принимаете общество за какое-то единичное лицо, которое вдруг ни с того, ни с сего придет к обидчику, да и скажет ему: как вы смеете, сударь, обижать такого-то? Вот я вас! Неодобрение, холодность общества в этом случае тоже неудовлетворительны. И там ведь не без медных лбов, которые не глядят ни на какое общественное мнение. Прибегать же к личной расправе, как вы намекаете, везде возможно: это зависит от воли. Этой личной расправой и объясняются все дуэли, о которых мы, к сожалению, так часто слышим. Французский фельетонист больше боится историй, чем общественного мнения. Посмеется ли он, и то больше ради острого словца, над каким-нибудь фантастическим офицером, ну хоть объевшимся за пирушкой, как на другой день десяток уже вовсе не фантастических офицеров, а какого-нибудь линейного полка с номером, явятся к нему, примут словцо его на свой счет, войдут в гонор и поставят его на барьер. Точь-в-точь титулярные советники у Гоголя. Вот потому-то о французской армии они говорят не иначе, как с напыщенной похвалою. Личная же расправа -- самая печальная, самая смешная и самая неудовлетворительная из всех расправ и бывает не в одной Франции или Англии. Кто любит ее, тот может прибегать к ней везде. Наши будочники в прежние времена это хорошо знали, а извозчики и теперь любят этот способ замирения. Вот почему я никак не понимаю, какой логике следовали вы, милостивый государь, так торжественно объявив, что "там (то есть на Западе) общество ответило бы личной расправой, которая весьма действительна для лиц, скрывающихся под псевдонимами". Конечно, позволительно защитить себя в крайнем случае и крайними средствами, но только тогда, когда вас лишают чести, доброго имени, и лишают несправедливо, то есть прямо клевещут на вас, и когда, наконец, у вас в виду нет другого настоящего удовлетворения, кроме личного. Где ж нашли вы у нас, чтоб прямо, открыто на кого-нибудь клеветали? Если это и было, то клевета тотчас же бывала наказана. Если и было, то по крайней мере вовсе не относилось к литературе. Клевета есть подлость, и, поверьте, и наша литература не снесет ее, не позволит ее в своей среде. Если же лицо не оклеветано, если оно действительно виновато, отвратительно или смешно, то оно подвержено общему суду или насмешке с той самой минуты, когда оно делается общественным, то есть заявит себя фактом.

Не понимаю я тоже и вашего следующего вопроса:

"Таково ли наше общество? Потребовать от него того же, что мы вправе требовать от общества западного, давно осевшего в установленных границах, определившего себя, свои права и обязанности, мы не имеем никакого права. Наше общество молодо в литературном деле до степени невероятной, хотя оно в этом нисколько не виновато. Руководить это общество обязана была литература -- а она, из барышей и легкой репутации, начала угождать ему! Чему угождать? Мог ли угодить в Германии тамошнему обществу тот скандал, который господствует у нас? Отвечаем положительно: нет! Высота, на которой стоит там наука и литература, задавила бы эти неудачные порождения бездарности и малограмотности. В Англии -- пуританизм общества (тоже весьма похвальная черта) и сильно развитая личность уничтожили бы его давно; во Франции личная расправа сократила бы эти порывы доморощенных памфлетистов. А у нас что может противопоставить им общество, для которого это явление и ново и неожиданно? Чья ж это обязанность? Конечно, не правительства, которому не усмотреть за всеми мелочами. Общество должно само себя защитить и т. д. и т. д.".

Тут я уже не обращаюсь более к почтенным редакторам "От<ечественных> зап<исок>", а говорю с вами, милостивый государь, и спрашиваю вас, что это такое? Общество наше молодо, юно, зелено -- прекрасно! стало быть, и взять с него нечего. На нет и суда нет. Я вот, например, совершенно уверен, что в этом отношении наше общество -- как и всякое другое общество; но пусть будет оно молодо, юно и зелено. Пусть руководить это юное общество должна литература. Да ведь она же его и руководит. Что же после этого делали "Отеч<ественные> зап<иски>" в продолжение стольких лет своего существования? Что же делают другие наши журналы? Что же делают самые скандалы, как вы называете их, -- как не руководят этого общества? Чтоб знать, чему смеяться и на что негодовать, оно должно же иметь примеры. Читая разные стишки, памфлеты и куплеты, оно этому и учится. Для общества это превосходнейшая школа, точно так же, как и для вас, господ-журналистов и писателей. Между тем как общество испробует меру и силу своих симпатий и своего отвращения, вы, милостивые государи, все, и писатели и журналисты, вы попривыкнете к некоторой свободе выражения. Ведь недаром же вы так ждали и так алкали этой свободы выражения. Вы так молили о ней всех богов Олимпа. Неужели и для вас она будет ненавистной цаплей?

Нет, милостивые государи, поучитесь сами извинять некоторые уклонения этой свободы выражения. Иначе и про вас можно будет сказать, что вы так же молоды, юны и зелены, как наша литература. Неужели знаменитая фраза: мы не созрели, несправедливая в том случае, при котором была произнесена, окажется справедливою только относительно вас, предводителей и учителей общества, вас, столпов литературы. Общество может быть молодым, оно даже всегда молодо, потому что всегда обновляется, но вы, умудренные и убеленные временем (ибо многие из вас убелены уже временем), вы не можете укрыться под это детское и смешное извинение. Личность развитая и просвещенная всегда опережает общество, а вы ведь гордитесь именно тем, что развиты и просвещены. И потому ваше дело вести это общество вперед и, главное, собою подавать пример уважения к гласности. Нет, господа, вы не то чтоб не дозрели, а, кажется, перезрели. Вы говорите, что общество наше молодо, что для него явление это (то есть скандалы) и ново и неожиданно. Совершенно справедливо. Стало быть, нечего и претендовать на общество, если оно ошибается, если смеется над тем, что заслуживает симпатию. А вмешивать в это дело правительство, конечно, не для чего, и в этом я совершенно согласен с "Отеч<ественяыми> зап<исками>"; мне странно, что они даже выразили эту мысль и этим показали, как будто сами сомневаются в ее непреложности.

Вот всё, что я хотел сказать вам, милостивый государь, о скандалах. Повторяю, скандалы, по моему мнению, не в стишках и не в фельетонах. Если же называть так стишки и фельетоны, то уж скорее скандалы в статьях серьезных и в журналах важных. По крайней мере, там они и серьезнее и важнее. Когда-нибудь я поговорю подробнее о них, а теперь и без того письмо мое вышло слишком длинно. Если вы найдете его достойным печати, то напечатайте и примите и пр. и пр.

Посторонний критик

P. S. Что же касается до книг г-д Ивана Панаева и Нового поэта, то я перечел их даже с удовольствием и не нашел в них явного скандала. Писано про каких-то нехороших редакторов, про каких-то смешных приятелей. Почем я знаю, кто это? Если ж Новый поэт действительно описывает живые лица, настоящих своих приятелей и неприятелей, -- то пусть это остается на его совести. Не мое дело. Только бы не клеветал и не глумился над тем, что честно и справедливо и не смешно. О, тоща это и меня заденет, хотя и не про меня будет писано, -- заденет как дурной поступок, как нехорошее дело; но мне кажется, Новый поэт всегда смеется над тем, что в самом деле смешно, а повести г-на Панаева большею частию были напечатаны в "От<ечественных> зап<исках>", где их во время оно весьма хвалили. Они и до сих пор читаются с удовольствием и нисколько не виноваты в том, что г-н Панаев из прежнего сотрудника "Отеч<ественных> зап<исок>" сделался сам редактором "Современника". Отзываться же о них по этому случаю, после прежних похвал, с обидными насмешками -- по-моему, скандал настоящий, крупный, неопровержимый скандал.

Ноября 28 дня 1860 г.