-- Так [она сирота, так матери нет] у ней и матери нет, одна она, сирота, -- завопил я и [опять] вдруг, не знаю, что со мной сделалось, но весь в слезах, я припал к Арише, обхватил ее [колени] и стал целовать ее [ноги]. [Потом вдруг вскочил, сложил обе руки и начал умолять их:
-- Не бейте ее, не бейте ее!]
Я хоть и описываю подробно, но стараюсь сочинять по оставшемуся впечатлению. Может, я многого не помню, да и тогда не заметил. Помню только, что Ариша быстро, как кошка, взобралась на печку и [забилась там], скорчившись в углу, смотрела оттуда на меня любопытно-дикими, как у зверька, глазенками. [Люди же, должно быть, дивились на меня.] Очень, может, простыла.
-- Из каких такой? -- проговорил кто-то.
-- А пьяный, может?
Женщина молчала [смотрела и удивлялась], но смотрела пристально, наконец седой подошел ко мне вплоть.
-- Вам тут нечего... [нечего]... одно ваше безобразие, тут ночь, теперь спать надоть, вот бог, а вот и порог.
Он надвинулся на меня и попер меня к дверям. Я вдруг вспомнил всё мое и вдруг на себя удивился: "Да что же это я, что мне тут!" -- мелькнуло у меня в голове. Затем повернулся и поскорее выбежал. [Поскорее] Очень торопясь и заботясь, [я] отыскал я дворника [очень, очень торопясь и заботясь] и, как выскочил на улицу, тотчас же перебежал тротуар [затем] и вышел опять в тот самый переулок. Дойдя до тех глухих ворот [в стене], я запахнулся в шубу и присел на снег, в тот самый угол, в котором сидела девочка: "Что же, -- подумал я, -- тут и засну, как Ариша". Я вспомнил тут, что когда-то читал в газетах, что один извозчик, стоя с своей лошадью в одну морозную ночь, так же заснул в армяке и замерз.
"Извозчики -- неженки, под армяками носят тулупы, а вот, однако же, замерз. Стало быть, можно заснуть и замерзнуть и в шубе. Что же, и я буду сидеть, и засну, и замерзну [И чего мне, тем лучше.] Всё умерло, так и я умру".
И действительно, я очень скоро задремал, мысли во мне смешались совсем, и я только слышал всё возраставший колокольный звон. Звон [наконец [окреп] усилился и отвердел]