Черновые записи, сделанные в третий период работы над замыслом, свидетельствуют и о другом важном обстоятельстве. В набросках, сюжетно относящихся к первой части романа, неоднократно подчеркивается: "Беспрерывно повторять, что у него идея". Вместе с тем делается оговорка, что живет она лишь в сфере логической: "...оставил практически идею, по теоретически продолжает отстаивать ее" (XVI, 71, 97). И наконец, черновые записи свидетельствуют, что уже по первоначальному замыслу Достоевский сознательно ограничивает эту сферу рядом сцен лишь первой части романа: "ЗАДАЧА. Чтоб к концу 1-й части читатель предчувствовал важность окончания (идеи) и дальнейшего развития мысли романа и интригу" (XVI, 93). Эти записи свидетельствуют, что ограничение анализа "идеи Ротшильда" 1-й частью романа входило в авторский замысел: "...она не покидает Подростка, вцепилась в него" (XVI, 106), но этическая оценка поступков, собственных и чужих, трансформирует личность Аркадия, а значит, и идею самоутверждения.
В своих истоках идея Подростка восходит к ряду предшествующих произведений Достоевского. Хотя и без той философской нагрузки, которую несет в "Подростке", она определяет тему повести "Господин Прохарчин" (1846), образ титулярного советника Соловьева, который вводится в фельетон "Петербургские сновидения в стихах и прозе" (1861), присутствует в "Идиоте" (Ганя) и неосуществленных замыслах 1866--1869 гг. (<Ростовщик>, <Роман о князе и ростовщике>, "Житие великого грешника"). {Следует отметить, что брат Ф. М. Достоевского -- M. M. Достоевский в конце 1840-х--начале 1850-х годов работал над романом "Деньги", оставшимся незавершенным (нодробнее об этом см.: Нечаева, "Время", стр. 22--24).} Идея Аркадия имеет и свою литературную традицию, восходящую к "Скупому рыцарю" и "Пиковой даме" Пушкина, о чем свидетельствуют подготовительные материалы и основной текст. {См. об этом в работах: А. Бем. 1) Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского. "Slavia", 1929, т. 7, ч. 1, стр. 62--86; т. 8, ч. 1, стр. 82--100; ч. 2, стр. 297--311; 2) "Скупой рыцарь" Пушкина в творчестве Достоевского. В кн.: Пушкинский сборник. Прага, 1929, стр. 209--244; М. С. Альтман. Видение Германна (Пушкин и Достоевский). "Slavia", 1931, т. IX, ч. 4, стр. 792--800; Л. П. Гроссман. Достоевский-художник. В кн.: Творчество Ф. М. Достоевского, стр. 330--416 и др.}
Генезис "идеи Ротшильда" в "Подростке" А. С. Долинин связывал и со статьей Н. К. Михайловского о "Бесах", в которой критик, обращаясь к Достоевскому, писал: "В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространенного и менее всякого другого знающего границы добра и зла <...> рисуйте фанатиков собственной персоны <...> богатства для богатства" ( ОЗ, 1873, No 2, стр. 343). По мнению А. С. Долинина также, "идея" Аркадия подготовила некоторые грани того "психологического портрета" Н. А. Некрасова "как человека частного", который был дан Достоевским в некрологе поэта в "Дневнике писателя" за 1877 г. (Долинин, стр. 62--75). {См. также полемическую статью А. В. Миронова "Объективное и субъективное в творческом поэтическом процессе" ("Ученые записки Костромского педагогического ин-та", 1966, вып. 13, стр. 51--70).}
Философское наполнение тема "Ротшильда", "царя иудейского", получает уже в "Идиоте" в связи с переосмыслением работы Г. Гейне "К истории религии и философии в Германии", опубликованной в журнале Достоевского "Эпоха" (1864, No 1--3), где иронически соотнесены Христос и Ротшильд. Публикация была сделана в сокращении. В полном тексте работы (несомненно известном Достоевскому) присутствовала "язвительная параллель" между "царем иудейским" Ротшильдом и Христом, нашедшая своеобразную художественную интерпретацию в образах Гани Иволгина и князя Мышкина. {См.: Фридлендер, стр. 286--288.}
Оформлению одного из центральных аспектов "идеи Ротшильда" во многом способствовала также глава "Былого и дум" А. И. Герцена, озаглавленная "Деньги и полиция. -- Император Джемс Ротшильд и банкир Николай Романов. -- Полиция и деньги". {Мысль о влиянии указанной главы "Былого и дум" на оформление "идеи Ротшильда" в романе "Подросток" была впервые высказана М. Гусом (см.: Гус, изд. 2-е, доп., стр. 439--440).} Эта глава была опубликована впервые в "Полярной звезде на 1858 год", затем -- в отдельном издании "Былого и дум" (Лондон, 1867). Джемс Ротшильд представлен в ней как "соперник Николая" наделенный "спокойным" сознанием власти, даваемой миллионами. Он, как и у Гейне, -- "Царь Иудейский", перед которым заискивают все -- от префекта Парижа до русского императора. Именно в конце 1S67--начале 1868 годов в черновиках к "Идиоту" дважды говорится о мечте Гани (и героя, духовно ему предшествовавшего) стать "царем иудейским" (см.: наст. изд., т. IX, стр. 261). Этот мотив сохраняется в окончательном тексте "Идиота", а затем повторяется и в черновиках к "Подростку": "...в результате все-таки -- первый человек, царь всем и каждому" (XVI, 46). С "Царем Иудейским" -- как именует Герцен Джемса Ротшильда -- автор "Былого и дум" столкнулся летом 1848 г., после переезда из Италии в Париж. Ротшильд оплатил Герцену билеты Московской сохранной казны, а затем выиграл процесс у русского правительства, наложившего запрет на капитал матери Герцена "по причинам политическим и секретным". Русский царь "уплатил по высочайшему повелению Ротшильда незаконно задержанные деньги с процентами и процентами на проценты", -- пишет Герцен. И продолжает: "С тех пор мы были с Ротшильдом в наилучших отношениях; он любил во мне поле сражения, на котором он побил Николая, я был для него нечто вроде Маренго или Аустерлица" (см.: Герцен, т. X, стр. 140). Помимо герценовской интерпретации Джемса Ротшильда как "властителя" мира, как "царя иудейского", внимание Достоевского не могло не привлечь в указанной главе "Былого и дум" и объяснение Герценом личного восприятия проблемы денег. "Глупо или притворно было бы в наше время денежного неустройства пренебрегать состоянием,-- пишет Герцен. -- Деньги -- независимость, сила, оружие. А оружие никто не бросает во время войны, хотя бы оно и было неприятельское, даже ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с людьми, которые спаслись в чем были от политических кораблекрушений. Поэтому я считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать что можно из медвежьих лап русского правительства" (там же, стр. 132; курсив наш, -- ред.). Не случайно в набросках к "Бесам" среди других помет, связанных с чтением Герцена, есть запись: "Хорошо устроил денежные обстоятельства" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 66). {См. также: Е. Н. Дрыжакова. Достоевский и Герцен. (У истоков романа "Бесы"). В кн.: Материалы и исследования, стр. 219--239.} В характеристике же, данной Герцену в "Дневнике писателя" за 1873 г. (глава "Старые люди"), Достоевский замечает: "Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность". Не преемля и потому опуская мысль Герцена о деньгах как оружии действенной борьбы, Достоевский в "идее" Подростка соединяет желание независимости, "спокойного сознания силы", свободы и уединенности. Мечта Подростка -- лишь оружие самоутверждения, максимальная степень которого -- в полном отказе от приобретенных богатств. {О значении для Достоевского проблемы денег см.: Б. И. Бурсов. Личность Достоевского. Роман-исследование. Изд. "Советский писатель", Л., 1974, стр. 215--424.} Связь ротшильдовской идеи Подростка с проблематикой главы "Былого и дум" о Джемсе Ротшильде и очевидность полемики Достоевского с Герценом тем более интересны, что дискредитация "идеи" Подростка осуществляется в романе Версиловым (особенно наглядно в подготовительных материалах -- см. об этом ниже, стр. 304--305), одна из граней личности которого восходит к автору "Былого и дум". Возможно, именно с этим связана запись в черновиках, сделанная вскоре после решения поставить Аркадия с его мечтой о "миллионе" в центр романа: "<...> тут главное замечательно, что цикл идей Подростка, столь глупенький, но страстный в Ротшильде, вдруг расширяется для НЕГО, и ТОТ с удивлением видит огромные глубины идеи, многое пережитое, чего и предположить нельзя было, чувства и мысли уже свои, уже выжитые" (XVI, 31). Аналогичная ситуация -- опровержение Версиловым философских положений Герцена -- наблюдается и в той полемике, которую развертывает Достоевский в связи со спорами Герцена--Печерина, Михайловского--Страхова о роли "материальной цивилизации", "материального благосостояния".
Вторжению "идеи Ротшильда" в идейно-художественную структуру романа летом 1874 г. могло способствовать то обстоятельство, что в периодической печати 1873--начала 1874 годов неоднократно разрабатывалась тема ложного самоутверждения с помощью денег. Конечный идеал на этом пути связывался в ряде газетных фельетонов с именем Ротшильда. Автор "Заметок провинциального философа" Н. В. Шелгунов касается "темы Ротшильда" в NoNo 27 и 34 "Недели" за 1873 год (от 8 июля и 26 августа). В июльском номере газеты он так излагает в иронически-пародийной форме свой "рецепт лечения" от охватившей Петербург страсти к бирже: "Я бы хотел быть Ротшильдом; конечно, это труднее, чем быть Магометом или Шекспиром, но зато можно совершать чудеса ... и я бы свершал чудо. Не говорите, что я зол ... есть болезни, которые лечатся только операциями, и я свершил бы такую операцию, я бы заставил все ходячие процентные бумаги, большие и малые, старые и молодые, обанкрутиться, я подорвал бы все банки, я платил бы золотом не пять, а десять процентов, и когда повсюду воцарилось бы уныние ... я стал бы показывать картины моего волшебного фонаря, но я показывал бы не восход солнца, не лето и зиму -- мои картины были бы исторические; я бы показал, как вредно для здоровья гулять в садах, которые возбуждают воспоминание о прошлом, как вредно смотреть на Бильза и как невозможно быть счастливым и богатым, когда только экспедируешь, содействуешь, приискиваешь, устраиваешь и пользуешься ... Бедный Петербург! тебя нельзя лечить литературными фактами; тебя можно лечить только Ротшильдом и по моему рецепту". Е. Белов, педелю спустя, помещает в "Гражданине" (1873, No 29, 16 июля) заметку "Что читает народ?", в которой критически оценивает характер освещения исторических фактов в литературе для народа, истолковывая тенденциозно (без учета иронически-пародийного подтекста) желание Шелгунова доказать вред "гулянья в садах, возбуждающих воспоминания о прошлом". Но автора "Заметок провинциального философа" он именует при этом "фельетонистом", выразившим "желание быть Ротшильдом, чтобы заставить разориться все ходячие процентные бумаги и подорвать все банки". В 1874 г. Н. В. Шелгунов помещает в "Неделе" ряд статей, посвященных процессу Колосова. Как известно, на материале этого процесса Достоевский строит одну из сюжетных линий романа (см. об этом ниже, стр. 314--315), а Колосова делает прототипом Стебелькова. В одной из указанных "Заметок" Шелгунова "тема Ротшильда", символизирующая ложное самоутверждение, не только соотносится с процессом Колосова, но и дискредитируется ею. Шелгунов пишет: "...для вас идеалом служит Ротшильд <...> поймите, что цивилизация, прогресс, благо, нравственность, все то благородное, что и вы считаете благородным, покупается не золотом, не акционерным" предприятиями, не стремлением каждого в Ротшильды, стремлением, приводящим нас только к Колосовым <...>" (Неделя, No 12, 24 марта, стр. 441-- 442). О том, что Достоевский был знаком с "Заметками провинциального философа", свидетельствует не только фельетон Е. Белова в "Гражданине), но и черновой автограф третьей части романа.
8
Важнейший момент в становлении замысла романа -- знакомство Достоевского с материалами процесса долгушинцев. Узнал о нем писатель еще в Эмсе (см. об этом выше, стр. 278). И августа 1874 г. он писал из Старой Руссы В. Ф. Пуцыковичу: "Две недели назад, в бытность мою проездом в Петербурге, когда Вы так обязательно сбещали мне собрать по газетам процесс Долгушина и К°, -- я не успел зайти к Вам за газетами, буквально не имея минуты времени. Сим же спешу предуведомить, что на днях зайдет к Вам в редакцию одна дама, которую я просил об этом, и если процесс у Вас уже был для меня собран, то не откажите вручить NoNo. Князь советовал мне читать по "Московским ведомостям", да и сам я знаю, почему там интереснее. Итак, прошу убедительнейше, или по "Московским" или, если уж нельзя, то по "Голосу". NoNo эти мне капитально нужны для того литературного дела, которым я теперь занят".
Дело долгушинцев слушалось в Сенате с 9 по 15 июля 1874 г. Они обвинялись "в составлении преступных воззваний, в напечатании и распространении их с целью возбуждения населения к бунту". {См.: Г, 1874, No 189, 10 июля. О долгушинцах как предшественниках массового "хождения в народ" см.: Л. Э. Шишко. Собрание сочинений, т. IV. М., 1918, стр. 202--205; Кункль; Ш. М. Левин. Общественное движение в России в 60--70-е годы XIX века. М., 1958; Б. С. Итенберг. Движение революционного народничества. М., 1965, стр. 158--172. Р. В. Филиппов. Из истории народнического движения на первом этапе "хождения в народ" (1863--1874). Петрозаводск, 1967; В. Г. Базанов, "Хождение в народ" и книги для народа. (1873--1875). В кн.: Агитационная литература русских революционных народников, стр. 6--73.} Материалы процесса почти без изменений публиковались в ряде газет. В том числе в "Правительственном вестнике", "Московских ведомостях", "Голосе". Часть из обвиняемых уже привлекалась к следствию по делу С. Г. Нечаева (кружок "сибиряков"). {Факт повторного привлечения к судебному процессу А. В. Долгушина в Петербурге широко обсуждался. В агентурном докладе от 19 июля 1874 г. отмечалось, например: "Молодые люди либерального направления были заинтересованы более всего участью Долгушина, которого они считают абсолютно великой личностью, и потому опасались за него приговора в форме вечного заточения. Ныне надеются, что человек, раз уже сидевший по нечаевскому делу на скамье подсудимых и решившийся во имя идеи снова быть на ней, должен обладать и обладает такой энергией, которая не оставит его никогда, и что даже в отдаленной Сибири в кругу каторжников он всецело предастся служению своему делу..." (см.: Кункль, стр. 183).} Это обстоятельство отмечалось в материалах процесса дважды. Пятеро из обвиняемых были осуждены на каторжные работы (от пяти до десяти лет) с лишением всех прав. Среди них техник А. В. Долгушин, организатор кружка, автор прокламаций "Русскому народу" и "К интеллигентным людям", {За подписью "М. В." (В. П. Мещерский?) в "Гражданине" (1874, 15 июля) была опубликована статья "По поводу дела о прокламациях", в которой отмечалось: "Совпадение производящегося в Сенате дела о составлении прокламаций для русского народа и для интеллигентных людей, с нынешним именно состоянием интеллигентного общества в России есть явление весьма любопытное, неизбежно наводящее на размышления".} инженер Л. А. Дмоховский (дворянин), {Факт наличия дворян среди обвиняемых но делу долгушинцев подчеркивался в "Гражданине" (1874, No 29, 22 июля).} которого прокурор назвал "главным идейным вдохновителем кружка"; участвовавшие в печатании и распространении прокламаций бывшие студенты И. И. Папин и Н. А. Плотников и, наконец, учитель Д. И. Гамов (дворянин), также распространявший прокламации. Обвиняемый бывший крестьянин Ананий Васильев в процессе следствия иолучил нервное заболевание и вскоре после процесса сошел с ума. Учительница А. Я. Ободовская и гражданская жена Дмоховского -- Сахарова, сын священника И. Ф. Авессаламов (у него были обнаружены единичные экземпляры прокламаций), Э. Э. Циммерман (за помощью к нему обращался Ананий Васильев), В. Сидорацкий и А. С. Чиков {Интересно высказывание долгушинца А. С. Чикова в связи с собственным рукописным сочинением "Письма о рациональном мировоззрении в России в лице Флеровского и Миртова (посвящены памяти Петрашевского и учителю наших молодых поколений Чернышевскому)". Чиков заявил: "Протесты 14 декабря 1825 г. и 49 г. (Петрашевский), начала 60-х гг. (Михайлов, Чернышевский и др.), 4 апр. 1866 г., нечаевское дело 1869 г. я признаю естественным последствием давления деспотизма. Причем, попытки Каракозова и Нечаева я признаю сумасбродными и нерациональными" (Кункль, стр. 131).} были отданы под арест от трех дней до пяти месяцев. Все публиковавшиеся в газетах сведения о социальном происхождении, образовании, семейном положении, возрасте долгушинцев были детально изучены Достоевским. В сфере его внимания -- внешний вид обвиняемых, район Петербурга, где собирался кружок в первый период своего существования, описание комнаты Долгушина, в которой проходили собрания кружка уже под Москвой. Все ли материалы были использованы Достоевским в 3-й главе первой части романа. Прототипы ряда дергачевцев (Долгушин -- Дергачев, Папин -- Тихомиров, Ананий Васильев -- крестьянин Тверской губернии, работавший у Дерга-чева), бытовые и иконографические реалии, почерпнутые Достоевским из материалов процесса, восстановлены А. С. Долининым (см.: Долинин, стр. 87--92).
Третья прокламация долгушинцев называлась "Как должно жить по закону природы и правды". Она являлась переложением брошюры В. В. Берви-Флеровского "О мученике Николае и как должен жить человек по закону природы и правды". Тема прокламации связана с вопросом "о нормальном человеке". Этот вопрос и был одним из центральных в прениях долгушинцев. В отчете процесса приводятся следующие слова А. Д. Долгушиной: "Иногда <...> собирались все вместе по вечерам и занимались решением разных вопросов, из которых главнейший был вопрос о "нормальном человеке". При этом разбирались потребности человека с его физиологической стороны, и мы пришли к тому убеждению, что бедность и невежество суть главнейшие причины, почему большинство не удовлетворяет своим физиологическим потребностям" ( Г, 1874, No 192, 13 июля). Именно эту идею о "нормальном человеке" Достоевский и берет из всей системы общественно-философских воззрений долгушинцев, делая ее в окончательном тексте центральным пунктом спора Подростка с кружком Дергачева. {Возможно, здесь сыграло свою роль и упоминание в материалах процесса имени Н. Г. Чернышевского -- его работы были обнаружены у подсудимого Э. Э. Циммермана (см.: Г, No 196, 17 июля). В газетных отчетах имя Чернышевского встречается всего один раз. В ходе же дознания и следствия было установлено, что кроме Циммермана работы Чернышевского имелись у Долгушина, Гамова, Чикова, Плотникова (см.: Кункль, стр. 45, 130, 131, 142; ЦГИА, ф. 1405, он. 530, No 965, стр. 1 об.).} Истоки этого спора восходят к "Запискам из подполья", где Достоевский развернул полемику с теорией "разумного эгоизма" Чернышевского и другими деятелями демократического лагеря "шестидесятников", считавшими себя единомышленниками Чернышевского (см.: Долинин, стр. 92; наст. изд., т. V, стр. 379--382). Оформляется характер полемики Аркадия Долгорукого и ее тема уже в последний период работы над первой частью романа. В подготовительных материалах тема о несовместимости "срединной выгоды", "разумности", с одной стороны, и "полноты личности" -- с другой, затрагивается в одном из диалогов Подростка с Версиловым. К тому же времени относится запись Достоевского: "Стараться жить но закону природы и правды" (XVI, 208).